Тонкие стёкла

Книга вышла в издательстве "У-Фактория" (Екатеринбург) с предисловием философа Олега Аронсона. Несмотря на то, что "Тонкие стёкла" - первая книга Елены Долгопят, в рассказах видно несомненное мастерство автора - и в построении напряженных полудетективных сюжетов ("Тонкие стекла", "Глазами волка"), и в сохранении индивидуальной интонации в стиле.
Издательство: У-Фактория, Екатеринбург
Предисловие: О. Аронсон. Осадок дня
ISBN: 5-94176-098-1
Год издания: 2001
Твердый переплет, 368 стр.
Клубника цветет очень хорошо. Верка работает день в неделю, завод стоит.
А помнишь, она была крошечной, в синей матроске, и украла твой билет. Ты остался на лишний день. Это для тебя он был лишний…
Ты хочешь, чтобы я так и помнила тебя молодым, боишься, что увижу стариком и не узнаю. А я в который раз зову тебя приехать…

"Тонкие стёкла"
Критика и отзывы
Для меня несомненно, что Лена Долгопят, рассказывая свои истории, невероятные и порой фантастические, имеет дело, прежде всего, с этой трудной материей, доступной очень немногим писателям - с литературной интонацией. А точнее, с интонацией, преодолевающей саму литературу. Некоторые ее рассказы похожи на истории, которые не состоялись только потому, что не нашли для себя писателя, не нашли для себя в мире взгляда, способного их заметить.
...Проза Елены Долгопят была для меня радостным открытием этих полутора лет. Несомненно, что не только для меня. Ее книга повестей и рассказов "Тонкие стекла" — создание настоящего мастера с "лица необщим выраженьем", разнообразного и прихотливого во владении своим искусством, но сразу узнаваемого по неповторимой интонации, особой сердечности и музыкальности повествования.
Очевидно, что "Стекла" сделаны из какого-то более тонкого материала. Олег Аронсон в проницательном предисловии к книге предлагает называть этот материал повседневностью - травяной чай, тусклая лампочка, дача. "Картошка - по правую руку, по левую - сад: три яблони, вишня, флоксы у забора". Повседневность то заявляет о своих литературных правах вкрадчивым голосом Антона Павловича, то втискивает между слов несостоявшиеся, нереализованные, недорассказанные истории. Однако и здесь что-то не сходится. Елена Долгопят скорее наслаждается знаками повседневности, чем воспроизводит ее рваный ритм. Хотя сочетание теплого вечера, домашних пирогов, солнечных бликов с холодным, космическим прикосновением абсурда в самом деле кажется до нелитературной боли знакомым. Черная дыра, глобальная катастрофа, метро - "лучшее убежище мира".
Для Долгопят нет особой разницы между условно фантастическим и столь же условно реалистическим сюжетом. Ее проза более всего напоминает реальность сновиденья. Причем ей удается сделать героем этого сна самого читателя. Он пытается как бы припомнить, зачем он здесь, куда он направлялся, когда встретился с героем — и припомнить не может. Мастерство писателя заключается в том, в частности, что существование ее персонажей происходит на границе пробужденья, и никогда нельзя сказать — проснулся ты уже или длится твой сон.
Интересные факты
Любопытная информация о рассказах, включенных в книгу.
Кино
По рассказам "Глазами волка" и "Два сюжета в жанре мелодрамы" были сняты фильмы "Глазами волка" (2005) и "Чизкейк" (2008). О том, как странно снимали фильм "Глазами волка", см. рассказ "Такое кино". По рассказу "Ванюша" написан одноименный сценарий. Подробнее см. раздел КИНО
Прототип
Письма из рассказов «2 сюжета в жанре мелодрамы» и «Роман с письмами» - творчески обработанные письма из семейного архива Г.В. Эпштейна за 1914-1918 гг. (см. публикацию Е. Долгопят «И суждено же было мне все это пережить…» // Новый Мир», № 8, 2014).
Мотив
В рассказе «Детектив» действие происходит на военном объекте, где оказывается заперт человек. Впервые тема появляется в рассказе «Exit» («MEGA», 4, 1993) – здесь проблема решается фантастически; в рассказе «Объект» (Знамя, 5, 2019; сб. "Чужая жизнь") коллизия разрешается реалистически. Также военный объект упоминается в рассказах «Лето» («Тонкие стекла»), «Записки о Юре и Клаве» (сб. «Русское»).
Цитаты из рассказов
вернуться
Тонкие стёкла (2001)
Аннотация

Мелодрама, детектив, фантастическая история — излюбленные жанры молодой писательницы Елены Долгопят. Ее внимание обращено на повседневную жизнь обыкновенных людей, с кото­рыми происходят самые невероятные события.
Содержание

Олег Аронсон. Осадок дня (предисловие)
Два сюжета в жанре мелодрамы
После снега
Рождественский рассказ
Путь домой
Роман с письмами
Шестидесятые
Черная дыра
Лицо
Глазами волка
Ванюша
Лабиринт
Лето
Детектив
Портрет мертвеца в черном
Машины
Холодно
Тонкие стекла
Криминалистика
Борис Петрович
Автобус

вернуться
Скачать книгу Елены Долгопят "Тонкие стёкла"
в разных форматах
вернуться
Осадок дня
[предисловие к сб. "Тонкие стёкла"]
автор: Олег Аронсон
издание: Тонкие стекла: Повести и рассказы. — Екатеринбург: У-Фактория, 2001. - с. 3-6.
Если кто-то вдруг начал знакомство с писателем не с него самого, а почему-то с предисловия, скажу лишь: прочитайте хотя бы один рассказ и, я надеюсь, вы почувствуете особую интонацию, строгость, скромность и странность этой литературы.

Обрести интонацию — самое трудное для автора. Многим кажется, что интонация может быть найдена в стиле, в эксперименте, в формальном поиске, но парадокс в том, что там, где литература достигает блеска, чистоты выразительности, она неизбежно теряет что-то очень важное. Возможно, связь с опытом повседневного существования, на который читатель откликается моментально, невзирая на литературный прием, жанр и даже интригующее повествование. Сам мир, мир вещей, окружающих нас постоянно, растворяясь в опыте письма, получает именно в этом опыте свою интонацию.

Для меня несомненно, что Лена Долгопят, рассказывая свои истории, невероятные и порой фантастические, имеет дело, прежде всего, с этой трудной материей, доступной очень немногим писателям — с литературной интонацией. А точнее, с интонацией, преодолевающей саму литературу. Некоторые ее рассказы похожи на истории, которые не состоялись только потому, что не нашли для себя писателя, не нашли для себя в мире взгляда, способного их заметить. Но это не просто поэтические зарисовки или эпизоды из жизни. Скорее, поэтизм здесь сведен к минимуму, слова почти приближены к материальности предметов, к опыту повседневности, но в тот момент, когда мы погружаемся в эту атмосферу человеческого существования, в ней открывается что-то странное, нежизненное и нечеловеческое, что-то, что мы привыкли встречать только в литературе или в кино. Стиль почти нейтрален, сдержан, предметы узнаваемы даже в своих эпитетах настолько, что кажется, они не нуждаются в дополнительных описаниях, подобно вещам, которые знаешь наизусть, которыми пользуешься каждый день. Но именно в таком виде способ письма Лены Долгопят создает эффект касания жизни и, как следствие, дополнительный эффект странности и фантастичности рассказываемой истории, поскольку в обыденности ника- ких историй нет. Или они все — несостоявшиеся.

У такого способа письма в русской литературе не так много адептов. Но они есть. Можно вспомнить пьесы Чехова. Именно пьесы, где диалоги стирают признаки литературности, а быт взрывается гротеском. И еще, пожалуй, надо упомянуть Леонида Добычина, великого мастера литературной невыразительности, сумевшего, как никто другой, описать провинциальное удушье и обыденность.

Обыденность уныла. Она непривлекательна, тосклива, ничтожна. Кто этого не знает? Потому-то она и обыденность.

Но одновременно обыденность абсурдна. И чтобы увидеть это, требуется литературная интонация. Сама литература не справляется с обыденностью. Она не знает, что такое этот вечерний чай на кухне под тусклым светом лампочки, готовой перегореть уже не первый день, чай, который низачем не нужен, кроме того, чтобы скоротать время. Имеет ли он вкус? Никто не знает. Литература — тем более. Он не нужен нам, сколько бы мы ни сравнивали разные сорта, купленные в одном и том же магазине захолустного города Эн. Он не нужен литературе, как и сам это город, как и все невероятные истории, готовые в нем произойти.

Лена Долгопят настаивает на «чае», хотя это всегда — приостановка действия. Ее героям зачем-то необходимо в какой-то момент спросить: «Не хотите ли чаю? Или кофе?» Ее герои, эти миги, коли, Дмитрии Васильевичи, ольги петровны и все прочие со столь же анонимными именами из проскальзывающей мимо жизни, — все они должны пить именно такой, бесконечный и безвкусный чай, пусть даже без сахара, «чтобы не заглушить аромат».

Лена Долгопят ненавязчиво настаивает на литературе. Только в литературе чай, кофе, газеты, электрички, автобусы, вокзалы, провинциальные города и безымянные люди получают какую-то невероятную возможность иметь смысл, участвовать в чем-то большем, чем только обыденность. Так мы, будучи засняты фото- или кинокамерой, остаемся где-то во времени не собственной жизни, и наше существование оказывается документом, удостоверяющим, помимо никому не известного лица, еще и то, что мы когда-то жили и уже наверняка умерли.

Обыденность источает из себя абсурд. Это подмечает фотография, фиксирующая всегда что-то лишнее, то, что мы не заметили даже тогда, когда смотрели в глазок аппарата. Литературе это сделать гораздо труднее. Она слишком искусна. Она всегда выше чая и подозрительна к натуральности фотографии.

В рассказах Лены Долгопят герои постоянно общаются с документами, письмами, дневниковыми записями, справками и особенно часто — с фотографиями. Все это — свидетельства забытого, несостоявшегося, неактуального, но при этом того, что сохраняет в себе, вместе с забвением, тайну, нереализовавшуюся историю, фантастическую историю. Достаточно лишь приглядеться к документу, к фотографии, прикоснуться к ним в опыте, дать им возможность заговорить, уловить их интонации, и тогда, только тогда и вскрывается вся абсурдность невидимой повседневности...

Абсурд принимает формы детектива, криминального расследования, фантастической истории. Лена Долгопят любит эти жанры, играет с ними. Но что они сами по себе без той интонации, в которой рождены? Без чая и фотографий. Без них мы никогда не поймем, что все эти развлекательные жанровые формы — всего лишь вытесненный ужас, вместе с которым изо дня в день тянется наша жизнь.

вернуться
И ни птица, ни ива слезы не прольет.
Вишнёвый сад и глобальное похолодание в новеллах Елены Долгопят
автор: Ирина Каспэ
издание: НГ-Ex Libris, № 7 (225), 28.02.2002, с. 2
произведение: Елена Долгопят. Тонкие стекла: Повести и рассказы. — Екатеринбург: У-Фактория, 2001. — 368 с.
Этот сборник обладает всеми качествами, позволяющими избежать подробных рецензий, - тих, небросок, уравновешен, продуман и дружелюбен к интерпретаторам. Рассказы и повести - некоторые из них публиковались в "Знамени" и "Дружбе народов" - легко сцепляются между собой, темы плавно перетекают одна в другую, поезда катят по рельсам, автобусы и космолеты отправляются в рейс, трава растет, часы идут, время ждет, люди исчезают бесследно.

Разговор о текстах Елены Долгопят, казалось бы, не должен вызывать затруднений. Лабораторные опыты с массовыми жанрами, немного мистического реализма, гомеопатическая доза иносказания, недвусмысленные детали, сквозные мотивы. Основной рефрен - отчужденное прошлое: все то, что совсем недавно выдавало себя за жизнь, вгрызалось в плоть и кровь, а потом неожиданно распалось на несколько случайных фотографий. Неприкаянное прошлое кочует из рассказа в рассказ, заметает следы, настойчиво заявляет о себе и меняет хозяев:

"Вашу знакомую приняли за другого человека... В новом доме окружили любовью и заботой, показали старые фотографии, письма, вещи - следы прежней жизни. Насколько я могу судить, ваша знакомая выбрала новую судьбу. Очевидно, ей страшно вновь оказаться одной".

Критики, однако, предпочитают отзываться об этой прозе как о "странной", "необычной", "ни на что не похожей". Лапидарный хоррор про физика, увидевшего собственный силуэт на пороге забытого родительского дома, сложно принять за посткортасаровские штудии. Заглавную новеллу про загадочное убийство, которое не менее загадочный старик неторопливо расследует вместо уехавшей проведать томских внуков мисс Марпл, трудно счесть изощренной игрой в детектив.

Очевидно, что "Стекла" сделаны из какого-то более тонкого материала. Олег Аронсон в проницательном предисловии к книге предлагает называть этот материал повседневностью - травяной чай, тусклая лампочка, дача. "Картошка - по правую руку, по левую - сад: три яблони, вишня, флоксы у забора". Повседневность то заявляет о своих литературных правах вкрадчивым голосом Антона Павловича, то втискивает между слов несостоявшиеся, нереализованные, недорассказанные истории. Однако и здесь что-то не сходится. Елена Долгопят скорее наслаждается знаками повседневности, чем воспроизводит ее рваный ритм. Хотя сочетание теплого вечера, домашних пирогов, солнечных бликов с холодным, космическим прикосновением абсурда в самом деле кажется до нелитературной боли знакомым. Черная дыра, глобальная катастрофа, метро - "лучшее убежище мира". Ну, конечно:

"Она достала формуляр и вычеркнула книгу, затем выложила на барьер несколько номеров потрепанного журнала. Кажется, это была "Наука и жизнь".

- Здесь детектив и фантастика вместе, - сказала она".

Странное, отдающее металлическим привкусом будущее, вторгающееся в спокойный, устойчивый мир, - самое лучшее чтиво, какое только можно было раздобыть в советской библиотеке. Специфическая речь, то слишком ровная, то слишком неловкая, специфический язык, в котором "старина" - наиболее яркое воплощение разговорного стиля, а имена собственные отчего-то всегда выглядят неестественно, - все это напоминает о нем, о запойном чтении пестрых фантастических книжек. О том времени, в котором осталось и будущее, и прошлое. О той сумбурной реальности, в которой все перемешано - лицо библиотекаря, картинка с обложки, горячечное читательское воображение, мертвец в черном, наган, космодром, настольная лампа, цветение слив за окном. В этом бреду было что-то про "цветение слив". И про "ласковый дождь". И про "нас уже нет".

"Гроза прошла быстро. Выкатилось солнце, и все засверкало, и заискрилось, и заблистало... Сияние - вот как это называется. "И меня не будет, - подумал старик, - и солнце выкатится, и будет - сияние".

вернуться
Открытая форма
автор: Владимир Губайловский
издание: Дружба Народов, 2002, № 9, с. 189-191
произведение: Елена Долгопят. Тонкие стекла: Повести и рассказы. — Екатеринбург: У-Фактория, 2001. — 368 с.
Представляя свои рассказы на сайте Kinoizm.ru, Елена Долгопят пишет: "Я начала писать поздно, в двадцать пять. До этого успела закончить школу, изучить математику и программирование. Но единственное, что я действительно умею, это писать. Второй мой институт — ВГИК".

Мне кажется, что опыт изучения математики и кино, был очень важен для формирования писателя Елены Долгопят. Математика относится к действительности как к модели. Ее гораздо больше интересует внутренняя корректность, чем соответствие ее построений единственной реальности единственного мира. Если достигнута внутренняя непротиворечивость и полнота, то задача уже решена, и есть ли у этой модели реальная семантическая интерпретация, не очень важно. Кинематограф, особенно современный, обладает мощными средствами визуального воплощения любого вымысла. Он тоже во многом ориентируется на визуальную модель. Но его язык не может выразить формальные тонкости и частности, которые требуют смысловой детализации, пристального вслушивания и медленного всматривания — он для этого слишком стремителен.

И здесь возникает естественная ниша формализованной кинопрозы, той самой, в которой работает Елена Долгопят.

Книга повестей и рассказов "Тонкие стекла" открывается самым, может быть, известным и самым провокативным рассказом Долгопят "Два сюжета для мелодрамы".

Один из сюжетов таков. Мальчик, принявший совершенно случайно участие в съемках рекламного клипа, попадает на несколько экранных секунд в атмосферу идеальной семьи, в пронизанную любовью тишину, такую, о которой он мог только мечтать — точнее, не мог мечтать, поскольку никогда не знал в действительности ничего подобного и никогда не узнает. И он уже не может этот идеальный образ забыть. И рекламный ролик, повторясь раз за разом на телеэкране, убеждает его в безусловной реальности этого идеала. И тогда мальчик реализует образ. Он находит человека, который был в идеальном рекламном мире его отцом и принуждает принять себя. Человеку этот мальчик совершенно не нужен, этот человек пишет книгу — роман в письмах, у него есть свой недостижимый идеал. Но, может быть, как раз в силу того, что этого человека не очень интересует окружающая действительность, он мальчика принимает, тем более, что мальчик заботлив и даже трогателен, он не только не приносит никаких бытовых неудобств, он даже берет на себя заботы по благоустройству их совместной жизни.

Но это только первый шаг. Мальчику нужна та женщина, которая и есть его идеальная мама. И он находит ее, и последовательно освобождает от всех неправильных, неидеальных связей, которые мешают воплощению рекламного образа. Мальчик убивает ее мужа, сына и дочь. И в конце концов воссоздает идеальный мир. Мальчик этот кажется абсолютным чудовищем. Он лишен каких-либо чувств кроме одного — он реализует идеальный образ. Он та сила, которая делает реальностью миф рекламного клипа. И этот клип становится действительностью, также как вымышленный мир Борхеса становится — тоже не вдруг, тоже шаг за шагом — действительностью в рассказе "Тлен, Укбар, Орбис Терциум". Но если у Борхеса к воплощению приводит сила и подробность вымысла, то у Долгопят воплощение становится возможным, потому что слишком слаба, неустойчива и, в конечном счете, просто не способна к сопротивлению сама действительность. Ее некому защищать.

И Долгопят это подчеркивает в последних строках рассказа. Герой читает одно из писем, которые пришли к адресату уже после его смерти: "В 1918 году приятель Г.В. писал ему из провинциального города Юрьева: "Из дома я никуда не выхожу, перебираю старые фотографии да перечитываю старые письма. Есть только прошлое, в будущем — тьма…".

Защищать действительность, состоящую из одного только прошлого, бессмысленно. Прошлое неприкосновенно, а будущего все равно нет. Но прошлое — это только форма, и без будущего эта форма пуста.

Олег Аронсон пишет в предисловии к книге Долгопят: "Обыденность уныла. Она непривлекательна, тосклива, ничтожна. Кто этого не знает? Потому-то она и обыденность. Но одновременно обыденность абсурдна". Не всякая обыденность "непривлекательна, тосклива, ничтожна". Для мальчика — героя рассказа "Два сюжета для мелодрамы" — именно и только обыденность имеет ценность, и ее-то он и строит, и воплощает. И не всякая обыденность абсурдна. Но именно та обыденность, которую строит Долгопят. Всякий абсурд осознается как абсурд только в сравнении с разумным. Разумный взгляд на мир охватывает цепочки причин и следствий, строит правильный, рациональный, неабсурдный мир. Разумный мир — это мир, осознающий свои цели и идущий к ним. Это мир, в котором есть будущее. Но если мы представим мир, у которого будущего нет, все те же действия, которые только что казались разумными, приводят только к недоумению. Живые люди вырождаются в мертвые схемы, и эти схемы скользят по пустоте.

Мне кажется, это и есть тот мир, который выстраивает Елена Долгопят. Когда мальчик заточенной отверткой закалывает мужчину, то рвется не человеческая плоть, а бумага, и в разрывы смотрит черная пустота. Именно пустота и есть главный герой прозы Долгопят. И от ее текстов бывает жутко.

Пустоту невозможно нарисовать явно. Она может быть дана только как отсутствие: отсутствие цели — там где она должна быть, отсутствие совести — там, где ее отсутствие делает мир бумажным, железным, формальным — в конечном счете — бесчеловечным.

Для Долгопят нет особой разницы между условно фантастическим и столь же условно реалистическим сюжетом. Ее проза более всего напоминает реальность сновиденья. Причем ей удается сделать героем этого сна самого читателя. Он пытается как бы припомнить, зачем он здесь, куда он направлялся, когда встретился с героем — и припомнить не может. Мастерство писателя заключается в том, в частности, что существование ее персонажей происходит на границе пробужденья, и никогда нельзя сказать — проснулся ты уже или длится твой сон.

На мой взгляд, лучше всего удаются Елене Долгопят именно рассказы, и особенно рассказы короткие. Такие, как "Лицо", где прозревший после операции на глаза подросток видит лицо женщины — первое, что он вообще видит в жизни, — и его настолько поражает это зрелище, что он отказывается выходить из дому и постоянно вызывает это лицо в памяти. Ему ничего не нужно больше. Это лицо для него — весь мир. Это лицо случайное, любое. Значит, в каждом лице настолько много тончайших черт, что в каждое лицо можно всматриваться всю жизнь и жизни не хватит, чтобы понять его, наглядеться, узнать до конца. А это означает, кроме прочего, что мы, скользя взглядом по лицам, почти ничего в них не видим. Но иначе и нельзя. Иначе мы вынуждены будем смотреть только назад, только в прошлое.

Елена Долгопят — совершенно сложившийся писатель, со своей узнаваемой интонацией, со своим взглядом на мир, с оценкой этого мира, методом его исследования.

Математика и кинематограф по-своему послужили формированию ее языка, но Долгопят они не устроили. Математика, вероятно, своей абстрактной высотой, той, на которой модели уже неразличимы невооруженным глазом. А с кинематографом, возможно, еще все впереди.

Но проза Долгопят совсем не однозначна, и в различных рассказах она использует разные методы представления действительности. И есть рассказы, в которых герои непрозрачны, а мир неформален. Это, например, "Лето", в котором не происходит абсолютно ничего, а героиня сидит в пустой гостинице и смотрит долгими июльскими вечерами, как садится солнце, или ходит в деревню за молоком и варит себе сладкое какао. В этом рассказе, полностью лишенном действия и каких бы то ни было происшествий, удивительно тонко передано внутреннее вызревание и взросление человека, которое происходит просто в молчании и одиночестве, человек сидит и ждет того момента, когда стекла окрасятся закатным светом. И если героиня рассказа говорит: "Эти июльские вечера я вспоминаю как одно из самых важных впечатлений моей жизни, и даже как будто не моей, как будто я тогда была не я, не человек, а существо бессознательное, тихое, как желтый
лист", — эти ее слова не вызывают сопротивления, а только фиксируют впечатление — долгого июльского заката и проникновения в какую-то тайну, почти нечеловечкую. Но особенно важен последний рассказ в книге — "Автобус".

"Автобус вдруг понесло к обочине. Он затормозил и встал на Ярославском шоссе. Оставался еще час пути до Пушкино.

Шофер сидел, привалившись к двери, как будто вдруг уснул. Кондукторша постучала в стекло кабины, но он не проснулся.

— О Господи, — сказала старушка, сидевшая тут же, у кабины.

— Чего там? — спросила девочка подружку.

А молодой человек прямо передо мной снял наушники, и мы услышали музыку.

Пока молодой человек разъединял гармонику дверей, пока они с кондукторшей открывали кабину, пока поняли окончательно, что шофер мертв, пока закрывали его опять в кабине, так и не выключив мотор, пока возвращались в салон, пока обсуждали ситуацию, что голосовать не стоит, никто нас не подберет, что подберет нас второй рейсовый автобус, который через час, пока то, пока се, минут десять прошло, а то и пятнадцать.

Смеркалось, проносились машины, кругом было чистое снежное поле с далекими желтыми огнями. И вдруг слепой старик, который сидел с внуком на заднем, самом высоком сиденье, сказал:

— Что произошло?

Спросил он своего внука, мальчика лет десяти-одиннадцати, и все стали ждать, что мальчик скажет.

— Шофер умер, — сказал мальчик, — мы стоим посреди пути, на шоссе".

Весь рассказ построен как разговор мальчика и слепого старика об умершем шофере и пассажирах, которые один за другим вступают в разговор. И оказывается, что все были немного знакомы с шофером и никто о нем ничего не знал. Он прошел где-то очень близко, рядом, касаясь, но никто им не заинтересовался. И первым, кто спросил о нем, стал слепой старик, и первым, кто рассказал о нем, стал мальчик.

Автор тоже находится в автобусе, но не говорит — только слушает. Может быть, это и есть задача писателя, удержать прошлое, спасти от забвения хотя бы малые и разрозненные фрагменты, отрывки воспоминаний, письма и фотографии. Может быть, стоит пожертвовать будущим ради этого прошлого, но мне все-таки хочется верить, что такой жертвы не понадобится.

вернуться
"Я - это я": дебюты 2000
автор: Елена Иваницкая
издание: Знамя, 2002, № 5, с. 223-224
произведение: Елена Долгопят. Тонкие стёкла. Повесть. — Знамя, 2000, № 11
<…>

Неудачу в жизни потерпели и все герои повести Елены Долгопят «Тонкие стекла». Все, кроме убийцы, который мечту свою осуществил: хотел стать хозяином бара — и добился. «Любил представлять себя за стойкой, работник и хозяин в одном лице». Стал работником-хозяином через редкостную подлость и кровавое злодейство.

В определенном смысле перед нами детектив, причем самый настоящий: с героем, который по случайному стечению обстоятельств, но тщательно и проницательно ведет расследование, с увлекательным перебором гипотез и жутковато подтвердившейся версией преступления. «Старик шел и думал о происхождении денег Степана Петровича. Они явились сразу после смерти его жены. Может быть, кому-то была выгодна смерть его жены и он заплатил за нее Степану Петровичу? Но старик отверг эту версию. Она не объясняла второй женитьбы. Хорошая версия должна объяснить все события. Старуха писала, что убил из-за "Павлина". Убить из-за «Павлина» все равно что убить из-за денег, деньги нужны были на "Павлина". Все упирается в деньги. И при чем тут кольцо?»

Говоря о детективе, всегда следует предполагать нечитавшего читателя, поэтому некрасиво было бы с моей стороны называть разгадку, уточнять, при чем тут кольцо и в каком смысле все упиралось в деньги. Замечу только, что одна из замечательных, по-моему, находок в повести связана с тем, что «все упиралось в деньги» совсем не так, как поначалу уверен читатель, знающий, что деньги нужны были убийце на покупку бара.

Жизнь обошлась с героями повести гораздо жесточе, чем с повествователем «Машеньки». Вообще у Елены Долгопят «жизнь» гораздо страшнее, чем у Максима Павлова, хотя об ужасах и зверином оскале реальности много размышляет как раз «я-повествователь», а в «Тонких стеклах» сияет и цветет душистое лето. «Ливень обрушился. Отец и девочка промокли в одну секунду. И Саша промок под своей яблоней. Темноту рассекали молнии. Все это было красиво из-за стекла, но под яблоней, конечно, страшно. Саша рванул в дом. Но не запер дверь, а так и стоял в проеме. Видимо, пустой, безлюдный дом был страшнее сияющих молний. Гроза прошла быстро. Выкатилось солнце, и все засверкало, и заискрилось, и заблистало… Сияние — вот как это называется. И меня не будет, — подумал старик, — и солнце выкатится, и будет — сияние…»

Главный герой, так и не названный по имени, — неведомо кто такой: самые, казалось бы, привычно-типичные сообщения о нем весьма успешно будят фантазию читателя. Одинокий старик, «тридцать лет не получал писем». Откуда берутся одинокие старики? Беден, курит «Приму». Мелькнет подробность: «снял черную трубку». И телефон у него старый. И на море он был «после войны». А летний костюм у него единственный, зато белый. Старик наделен и проницательностью, и авантюрной жилкой, и эстетическим чувством, и активным, живым воображением. «Свет сквозь листья яблонь был точно такой, как старик представлял. …Он представил зиму, обледеневшую тропинку, голос ветра в трубе, тяжелый топор в холодном сарае, блестящие глаза крысы. …Старик услышал тяжелое гудение шмеля и посмотрел на него. Это был красивый шмель. Он опустился в цветок шиповника и затих. Старик и в задумчивости был внимателен к внешнему миру. …Был бы я художник! — подумал старик. Ему стало страшно жаль, что жизнь прошла, а он никем не был: ни художником, ни машинистом. Ничего не пережил. Так страшно». А почему он никем не был? И кем он был?

И никому ничего не удалось. Верка, которая «была крошечной, в синей матроске», всю жизнь прожила в полумертвом городке, теперь она одинокая пятидесятилетняя женщина, «работает день в неделю, завод стоит». Она видит, что стекла становятся тоньше от многолетних взглядов, «как ступеньки стираются от шагов», она может сказать об этом старику, но и старик ее обманывает. Теперь другая девочка радостно кричит на чертовом колесе: «Мой дом! — Ее дом был девятиэтажка. За девятиэтажкой шел пустырь. За пустырем молчал завод. За заводом серебрились макушки древних тополей, за тополями яблони смотрели в окошки маленьких домиков». И Лампия, которая в отличие от Верки смотрит на мир через «толстые стекла» и в отличие от старика свою проницательность навязывает другим, все больше им во вред, такая же одинокая и несчастная старуха. А толстые стекла всего лишь очки, но для старика, задетого словами Верки, что стекло истончается со временем от взгляда человека, они становятся каким-то зловещим символом.

(Обе повести написаны в реалистическом ключе, поэтому о достоверности подробностей есть смысл поговорить.

Безалаберный и нищий повествователь из «Машеньки» живет впроголодь, у него нет денег, чтобы помчаться за возлюбленной на такси, но ни с того ни с сего их оказывается достаточно, чтобы давать взятки сребролюбивым чиновникам, лететь в Германию и жить там, пока не надоест. Тут житейские уточнения никак бы не помешали.

С возрастом старухи Евлампии и «возрастом» парковой решетки, которая играет такую важную роль в разработке версии преступления, происходит какая-то неувязка: в 1997 году старуха уже «совсем древняя», а за решеткой, тридцать-сорок лет назад еще совсем новенькой, она сфотографирована девочкой лет тринадцати.

С ботаническими реалиями в обеих повестях явно что-то не то. Герой-повествователь умудрился первого мая купить букетик гиацинтов, хотя для них это слишком поздно, а в глухом городке флоксы цветут в начале июля одновременно с шиповником. Да еще и яблоки поспели, «золотая китайка». Даже и в средней полосе шиповнику цвести поздновато, а флоксам — вовсе невозможно, слишком рано. Вот липе в самый раз, но липа в городишке почему-то не цветет, а очень бы кстати. Не шутя советую автору в отдельное издание ввести цветущую липу, для чуткого старика очень важный был бы штрих, тем более что по совпадению времени и в ночь убийства она бы благоухала.)

<…>

Made on
Tilda