...Мы восстанавливаем события — с помощью воображения — не хуже любого сыщика. Хотя бы включая телевизор на середине фильма. Мы составляем представление о человеке иногда лишь по нескольким случайно оброненным им фразам. По голосу мы "видим" облик человека. Вряд ли этот облик соответствует действительности. Но иначе мы не сможем в ней существовать. Воображение заполняет пустоту, чтобы было на что опереться.

Плод воображения писателя — литературный вымысел.

Вымысел в литературе — подобие эксперимента в физике. Вымысел — сослагательное наклонение, которого не терпит наука история. Вымысел — это вопрос "если": если бы Гитлер умер в детстве, если бы этот человек, разгадывающий кроссворд, был убийцей, если бы у меня было трое детей-близнецов, если бы я вернулась вечером домой и увидела, что в моем доме живут совершенно другие люди, и это вовсе не мой дом…

Лишенная вымысла "невыдуманная" литература — дневники и отчасти мемуары — несомненно имеет к реальности другое отношение. Точнее, имеет с реальностью другие отношения. Состоит с ней в браке, скажем так. Законном. Вымысел крутит с реальностью совершенно иные амуры. О том, какой фикцией могут оказаться дневники, не говоря о мемуарах, думаю, всем понятно. Стоит задуматься, зачем человек их пишет.

Мне кажется, дневник — это что-то вроде доказательства бытия, но не Божия, а нашего с вами. Если не перечитывать дневников, не пересматривать старые снимки, не слушать истории из жизни, которые рассказывают нам родители или попутчики, то может показаться, что мы и вовсе не живем. Нас нет. И реальности — нет.

Литература вымышленная — это исследование "неиспользованных" жизнью возможностей реальности. Литература документальная — подтверждение существования реальности и нас как ее составной части.

Для меня очевидно, что оба мира, и вымышленный, и документальный, — плоды нашего воображения. Притом что все фантазии опираются на реальность, а все дневники пытаются ее зафиксировать. В дневнике или в романе, в XIX веке или сейчас, — описывают людей, события, дожди, дороги, состояние ума, волнение... пытаются передать нечто как реальность. Сделать это можно только благодаря воображению. Описать человека или событие можно, лишь вообразив его. И совершенно неважно, так это было на самом деле или было, да не совсем так. Мы описываем то, что запечатлено в нашем сознании и — в настоящее время — только в нашем сознании и существует.

Видимо, человек вообще живет лишь благодаря воображению. Дело в том, что мы есть, только когда нас нет. Мы живем лишь в становлении… кем-то или чем-то. Читая, сочиняя, вспоминая, любуясь, наблюдая, мы становимся тем, что читаем, сочиняем, тем, чем любуемся, о чем вспоминаем.

Мы можем вообразить даже то, чего не можем в себя вместить: бесконечность, собственную смерть. Наше воображение больше нас.

Это книга «Мэри Поппинс» Памелы Трэверс в переводе Бориса Заходера и с рисунками Геннадия Калиновского.

Я сразу и навсегда возненавидела фильм по этой книге, не смогла досмотреть. В нем не было ветра, не было серебряных звезд и подвала, который они освещали слабым новорожденным светом. Серебряный пряничный свет. До сих пор звезды для меня пахнут медовыми и ванильными пряниками. Русскими пряниками, надо сказать. Не было в фильме волшебства, уютного и все же страшного, не было тишины, движения воздуха, дыхания спящих детей, скрипа деревянной ступени. Самые слабые звуки имеют значение. Едва ли не большее, чем звуки мощные и грозные, вроде горного обвала. Для обвала достаточно вздоха, обвал — всего лишь последствие чьего-то вздоха. В детской книге осуществилась обратная перспектива, что-то вроде этого. Маленькие величины в чудесном мире значили больше громадных, — маленькие величины приобретали космический масштаб.

Я боюсь ее перечитать. Боюсь даже открыть. Держу в руках, вдыхаю запах. Я постарела, мне страшно, вдруг она меня не примет. Я выросла.

Я не знала, что читаю английскую книгу. Это была сказочная книга. Сказочная страна. Для меня и сейчас Англия — сказочная страна. Строгая Мэри Поппинс летит под черным зонтом, доктор Джекил выпивает страшное снадобье, вечно молодой Дориан Грей стареет на портрете. Страна зеркальных отражений, желтых туманов, черных, дымных поездов, страна иронии и парадокса, она совершенно точно существовала и существует, у меня есть документальные свидетельства, они пахли когда-то типографской краской, сейчас этот запах выветрился, но остался запах варенья (оно же никогда не кончается) и пряничный запах звезд. Я люблю эту Англию. Спасибо проводникам: Борису Заходеру, Нине Демуровой, Григорию Кружкову, Борису Пастернаку и всем-всем-всем.

Книга — что-то вроде документального подтверждения выдуманного мира, след вымысла, реальный след. Картинки и буквы. И пятно от смородинового варенья. И штрих цветного карандаша, — след и моей, не столь вымышленной, жизни. Книга пробуждает воспоминания. Как любой отпечаток. Фотографический, к примеру. Бывает, что и фильму это удается. Но только не по любимой книге. Любимая книга — это твое интимное воспоминание, твоя личная греза. Никто не в силах подменить ее своей.

1975 год. Зима. Я просыпаюсь от голоса Левитана:
— От советского Информбюро… Наши войска…
И я понимаю, что идет война.
Прошлое набрало силу и сдвинуло настоящее на обочину.
Я хотела крикнуть бабушку, но Левитан вдруг смолк, настала тишина, какая-то песня зазвучала, что-то остромодное. У соседей работал приемник или телевизор, они крутили ручку настройки или переключали каналы.

Прошлое не умирает, это я знала точно. Я глядела в зеркало, оно видело мою новорожденную маму и видело меня. Одновременно. Мы все смотрим друг на друга.
Это умел Герман, видеть прошлое. Он и другим прояснял зрение, хотя бы на время киносеанса. Один из самых эффектных его приемов — преображение пятитысячной массовки. Людей собрали для сцены митинга (фильм «Двадцать дней без войны»). Им, наверно, было любопытно сниматься, они стояли, переговаривались, посмеивались, кто-то заскучал. И вдруг из всех динамиков, с небес, обрушилось:

Вставай, страна огромная,
вставай на смертный бой…

И люди преобразились. Они не играли в войну. Они были на войне. И этот момент войны Герман снял. Он смахнул настоящее, как налетевшую пыль.

Несколько лет назад я готовила к публикации фронтовые письма киноведа Ильи Вайсфельда. 5 июля 1943 года он писал жене об «Ирландской застольной» Бетховена: «Это мы пропоем, когда увидимся».
Что за песня такая, я не знала, бросилась наводить справки, нашла два упоминания.
У Ольги Берггольц, в очерке «Лето сорок третьего (Письмо за кольцо)»: «…спели эту песню, любимую в Ленинграде, так же как и на многих других фронтах».
И у Василия Гроссмана, в письме жене со Сталинградского фронта 25 декабря 1942 года: «Сидел поза-вчера в глубоком подвале разрушенного завода, шел бой за знаменитый здесь курган, красноармейцы заводили патефон, и слушал сквозь треск и гул сражения печальную величавую песню, которую люблю очень:

Что ж потемнели свечи вдруг,
Зажгите пунш скорей.
И девушек теснее круг
И песню веселей.

Помнишь «Ирландскую застольную»? И меня это взволновало и тронуло, вот где пришлось послушать бетховенскую песню. И тронуло меня, что красноармейцам она очень нравится. Раз десять они повторяли ее».

Песню эту я нашла. Сидела, слушала:

«…Миледи смерть, мы просим Вас
За дверью обождать…»

Как будто слушала вместе с ними. Времени между нами не было.

В конце семидесятых, на День Победы, моя мама пригласила в школу дедушку одной из учениц, ветерана войны, уговорила его выступить перед классом. Дед пришел, но не смог вымолвить ни слова. Стоял перед детьми и молчал. Заплакал.

Тяжелый многостраничный том. О космическом путешествии. Автора и названия не помню.

Лет восемь мне было. Я возвращалась из школы, ключ висел на шее под форменным платьем. Я отпирала дверь, разогревала еду, делала или не делала уроки, таскала из банки брусничное варенье (банка стояла в холодильном шкафу под подоконником). Читала, в забытьи ела варенье (сладкие затертые капли на странице). Круг света от настольной лампы, темное окно, мое искаженное лицо в стекле. Иногда я бросала книгу и убегала во двор, иногда не могла оторваться. Сюжет припомнить не могу. Впервые из этой детской книги я узнала о бесконечности. Уже ночью, в постели, в спящем доме, я попыталась бесконечность представить. Как что? Темная, черная, беспросветная ночь. Ты в ней. Ты движешься. Быстро или медленно. Под ногами ночь, над головой, вокруг. Нет низа, нет верха, нет круга. Ты летишь и летишь. И конца этому не будет. Никогда. Бесконечность — это никогда, это смерть в чистом виде. Я почти представила никогда, почти умерла и от страха ринулась наружу, в явь, в мир Евклида, конечный и понятный. С тех пор я боялась представлять бесконечность, боялась туда рухнуть. Куда как лучше дома. Тепло, часы тикают, утром в школу. «Лена, осторожно через дорогу!»

В это же время прочитала Андерсена, печальные сказки. Печаль была по мне. Грустные истории. Красота мимолетна, она исчезает на глазах, ее невозможно удержать, задержать. Можно успеть заметить. Она уходит всегда. Вот про что писал мне (мне) Андерсен. В связи с ним или нет, не помню, как-то раз я увидела свою детскую комнату (папой сделанный стеллаж с книгами, письменный стол, ковер на деревянном полу) как уже далекое прошлое, несуществующее; как полуистлевшую прозрачную старину.

На этом стеллаже (из светлой сосны) стояли в тесном ряду других книг японские сказки. В них больше поразили не лисы-оборотни, а снег. В тексте были картинки: брели худо одетые люди в конусообразных шляпах, их силуэты лишь угадывались за снегом. Их силуэты и силуэт горы. Они были скрыты, видны, но скрыты. Под покровом. Под шорохом.

На летних каникулах у бабушки я читала книги со старой этажерки. «Чёрную курицу». «Детство». «Охотничьи рассказы». Подшивку «Нивы» за 1912 (кажется) год. Эти же книги читала бабушка одинокими вечерами, когда мы все разъезжались (и с каждым днем все дальше оказывались от нее, от света ее настольной лампы). Она читала про Николеньку, про туманы над полями, про детство, про ушедшую жизнь.

Идея опроса и предисловие - Елены Иваницкой.

1. Случалось ли вам в детстве, юности подражать положительному литературному герою, брать с него пример? Если да, то как это было?

2 . Существует ли для вас проблема положительного героя – в своём тексте и в чужом?

Елена Долгопят:

1. Наверное, самым положительным героем детства был Тимур. Я любила эту повесть. Сейчас отчего-то вспоминается мотоцикл, слепящая фара, испачканный лоб, сарай, верёвки, заросли. Герой был хорошим, но его принимали за плохого. Из-за этого несовпадения, смещения, он становился живым. Мы все в школе были тимуровцы; я помню старушку, бабу Феню, она жила в деревянном бараке недалеко от станции, кто-то из нас, пятиклассников, заметил её с сумкой и помог донести. Мы взяли над ней шефство. Что-то ей помогали с уборкой, с готовкой. Помню печку в её комнате и огонь. И уже много после, когда приезжала в Муром и шла от станции, смотрела на её дом. Но не заходила, её уже не было. Овод тоже положительный герой. И его принимали не за того. Опять несовпадение и сдвиг.

Но самыми любимыми героями были не они. Атос. Том Сойер и Гекльберри Финн. Атос, конечно, положительный, но не потому, что стоит на правой стороне. Те, с кем они, мушкетеры, дерутся, тоже люди вполне положительные. Люди чести. Отрицательные в «Мушкетерах» – бесчестные. Беспринципные. Атос – невольник чести. Неверное. Том и Гек тоже, кстати, люди чести. У них свой мальчишеский кодекс.

2. В моих текстах, как мне кажется, герои не положительные (не отличники) и не отрицательные (не двоечники), они все, наверное, троечники. То есть самые обычные люди. Обыватели. Возможно, в каких-то обстоятельствах они могли бы стать злодеями. Но таких обстоятельств им не выпадает. Они идут по середине дороги, не по краю.

Так мне сейчас кажется.

Идея опроса и предисловие - Елены Иваницкой.

Тема труда, дела, производства, заработка присутствует в современной прозе в минимальной степени. С чем связан этот «художественный пробел»? Есть ли у прозы «творческая воля» к развитию этой темы, а у читателя – потребность в ней?

Елена Долгопят:

«Тема труда, дела, производства, заработка присутствует в современной прозе в минимальной степени».

В силу некомпетентности я не могу ни согласиться с этим утверждением, ни его опровергнуть. Правда, мне кажется, что тема любого детектива (неумирающий жанр) в некотором смысле вполне «производственная». Труд и дело всякого сыщика – искать и находить преступника. Труд и дело преступника – заработать кучу денег. Разумеется, неправедным путём. Отчасти это шутка. Я понимаю, что собственно производства, создания (созидания?) в детективе нет. Зато есть борьба с разрушением, с энтропией (добавлю красивое слово).

Мне кажется, что тема производства или, точнее, дела – это часто тема одержимости. Павел Корчагин, Ленин, герои советских производственных романов, герои Платонова, герои бандитской саги. Мало ли чем одержимы люди. Революцией, богатством, электрификацией, добычей полезных ископаемых, полётом на Луну, атомной бомбой, торговлей, войной, подъёмом сельского хозяйства... Но и писатель должен быть этим отчасти одержим (так ли?). Хотя бы увлечён. Хотя бы знать предмет. Чтобы убедить. (Творческие командировки советских писателей на стройки социализма за материалом; кажется смешным, но – небесполезным.)

Какова цель производства? Высшая цель? Есть ли она? Чем вдохновлён герой? Какая забота им движет? Выжить, построить рай на земле, спасти город, мир?

Я знаю одно дело – музейное (более или менее). Более или менее имею представление о труде художника (скорее менее, чем более). Чуть-чуть – программиста. Сценариста и сочинителя. Что же, мои герои этими делами, как правило, и заняты. Заняты, но не одержимы. Дело может быть движителем сюжета их жизни, но не смыслом. Не высшим смыслом.

У меня есть рассказ, который называется «Работа». Девочка никак не может устроиться на работу; то есть она устраивается, но не удерживается. То ли мир холоден и жесток, то ли она неспособна врасти, так сказать, в коллектив. Укорениться в социуме. Название рассказа вроде бы соответствует заданной теме, но речь там вовсе не об этом, не о работе, не о труде и производстве, и не о заработке (хотя он нужен героине, ох как нужен). Речь об одиночестве, наверное. О потерянности человека. Наверное.

Да, «пробел».

Не знаю, почему.

Знаете, я за свою жизнь так часто наблюдала нелепость труда и производства (что-то строят, устанавливают, бросают, это гниёт, пропадает, зарастает, становится развалинами). Люди сажают деревья и вырубают, устраивают театр и закрывают, начинают и не могут развить. Делают кое-как, потому что не умеют, экономят, спешат, потому что наплевать. Ломают, строят, ломают, строят, ломают, стро... Всё кажется бессмысленным, любое усилие. Я утрирую. Но всё же. Энтропия. Опять это красивое слово.

По идее, книга о производстве и деле – это книга о войне с хаосом, об упорядочивании мира. По большому счёту.

И в этой войне человек всегда в проигрыше. По большому счёту.

Но не по высшему. Если он существует.

Я бы почитала такую книгу. Наверняка она (они) есть.

Но об этом ли были вопросы?

Мария Черняк:

Литературные итоги я попросила подвести и писателей, действующих лиц современной литературы, выделив 1–2 принципиально важных черты последнего двадцатилетия.

Елена Долгопят:

Если бы я была начитанным и образованным критиком, я бы попыталась отыскать связь между процессами в литературе и процессами в кино (я о сериалах, об их роли в нынешние времена, об их тотальном /почти/ присутствии и воздействии). Интернет стал обыденностью. Все тексты почти/ можно найти в Cети; и все тексты, плохие и хорошие, в некотором смысле равны между собой (это как телепередачи; зритель переключает каналы, внимание цепляется за что-то и рассеивается; поток един). В такой ситуации роль критика-советчика чрезвычайно возрастает; он обладает сакральным знанием.

Елена Долгопят, в 1991 году — студентка сценарного факультета ВГИКа:

Папа ушел на пенсию, распрощался с армией и переехал с мамой из Усть-Каменогорска в Муром, оттуда — в солнечную Молдавию, в Бендеры. Маленький спокойный город. Голуби томно стонут, на небольшой площади цветут розы, на рынке продают виноград, сливы, груши, абрикосы. Квартира у родителей прекрасная, двухкомнатная, с двумя (!) просторными балконами-террасами. Прохладно даже в пекло. Я там была в восемьдесят шестом году, летом, с подружкой. Катались на пригородном поезде в Кишинев, и в Одессу катались. Часа два, кажется, вся дорога.

Томные голуби, вечное солнце, розы. И все же родители не удержались, уехали, поменялись на подмосковную двушку в серенькой пятиэтажке. Мама говорила: я почувствовала, нельзя оставаться, надо уезжать, быстрее, быстрее отсюда.

Тревогу, опасность она почувствовала. Примерно как зритель фильмов Хичкока. Все тихо в кадре, обыденно; солнце светит, птица поет. Хорошо. До странности хорошо. До дрожи. Как будто сама смерть дышит тебе в затылок из мрака зрительного зала. Только мама и папа (да и все мы) не были зрителями. Ходили по солнечной стороне, дышали сладкими розами, а на темную сторону не оглядывались.

Не раз, не раз вспоминала мама после девяносто первого, последнего советского года, свое тогдашнее чувство близкой беды, катастрофы. Розы и солнце. И до Одессы рукой подать.

P.S. Справка из Википедии: «Политические события начала 1990-х годов, приведшие к распаду СССР, отразились на истории Бендер в мае-августе 1992 года, когда на территории города начались боевые действия в ходе Приднестровского конфликта. Бендеры подверглись сильным разрушениям. Более 80 тысяч жителей стали беженцами, около полутора тысяч было убито и ранено. Городу был причинен невосполнимый ущерб…»

Я работаю в отделе рукописей Музея кино, разбираю архивы, систематизирую, ввожу данные в электронную базу: автор, размеры, место создания, дата, содержание документа. Место создания определяется датой.

Предположим, письмо написано в 1991 году. В городе Москве. В какой стране? В Советском Союзе.

Тот же автор спустя два года пишет из того же города. В какой стране? В России.

Перемен. Мы ждем перемен. – пел Виктор Цой.

Он пел, а мы слушали. Смотрели «Ассу» и слушали.

Не так давно, в 2019 (незадолго до пандемии), «Асса» выходила в повторный прокат. Я побежала смотреть. Кинотеатр «Звезда» рядом с Курским вокзалом, странный длинный зал, не с привычными рядами сидений, а со столами, как в кабаре, можно пить чай или, к примеру, кофе и смотреть на экран. Я чай не пила, я не отрывалась от фильма. Какие люди! Говорухин в роли бандита (цеховик, криминальный авторитет, уточняет Википедия) читает «Евгения Онегина». Гребенщиков за кадром поет: Есть город золотой. Сергей Бугаев (Мальчик Бананан) поет-выговаривает: Вэ Вэ Эс. Военно. Воздушные. Силы. Цой в финале: Перемен! Жаждут наши сердца.

Весь фильм, весь целиком, - песня, блатной романс. Про жажду. Про застоявшийся воздух.

Да, да, да. Я чувствовала то же. Затхлый, застоявшийся воздух. Жесткую предопределенность судьбы. Предсказуемость мира. Скуку. Тоску.

В восемьдесят восьмом году (год выхода на экраны свежеиспеченной «Ассы», март месяц, если верить Википедии), двадцати четырех лет от роду, я спешила на работу, на завод «Мосприбор» и сочиняла на ходу про небо, в которое никак не подняться, натыкаешься на стальные тросы проводов. Что-то вроде. Ранняя весна, сердце жаждало.

Летом я пыталась пробиться во ВГИК (подняться в небо), на режиссера, к Хуциеву. Получила за литературную работу двойку, познакомилась с таким же неудачником, звали его Андрей. В отличие от меня, Андрей надежды не терял, привел меня в секцию кинолюбителей при клубе на Павелецкой (клуб обувной фабрики «Буревестник»).

Подвал, кафельные стены, небольшой экран, проектор, кинокамера. Руководитель Яков Сморгонский, лет тридцать пять ему было. Как-то раз он подобрал и принес на занятие грамоту с большим портретом лобастого Ленина. Грамота подмокла в раскисшем снегу, чернила расплывались. Грамота плакала чернильными слезами, можно и так сказать. И вот эта выброшенная кем-то грамота читалась нами как знак, как символ времени. Она пахла пьяным весенним воздухом.

Во ВГИК я поступила на следующий год, на сценарный. Во многом (если не во всем), благодаря Якову: он толковал мои тексты, иногда хвалил, требовал новых. Мне до сих пор кажется, он единственный в точности понимал, что я пишу, о чем. До сих пор помню начало одного из тогдашних моих рассказов: Лившиц жил в метро. Жил и наружу не выходил. А мне хотелось наружу, на белый свет.

Андрей подрабатывал в школе, вел театральную студию, мы ездили к нему снимать фильм. Роли играли его студийные дети. Камеру взяли в клубе. Не помню, о чем был фильм, не помню, видела ли его. Дети любили Андрея, переживали, что он скоро уезжает, далеко, в Америку. Андрей утешал: это раньше Америка была далеко, а сейчас другое время, будем видеться, буду приезжать. Не знаю, приезжал ли. Если и приезжал, то, конечно, в другую страну. Так всегда, в любые времена.


В девяносто первом август стоял тихий, прозрачный. Девятнадцатого объявили чрезвычайное положение. В магазине на станции Зеленоградская я купила себе на зиму финский пуховик. Да.

До ВГИКа я три года проработала по специальности (программирование) сначала на военном объекте на границе Московской и Калужской областей, затем на «Мосприборе». Головное предприятие было в Ярославле, так что я получала и зарплату, и командировочные, плюс какие-то добавки за секретность. Жила, не стесняясь в средствах, и сумела накопить за три года две тысячи рублей. Очень, очень приличные деньги для тех лет. В августе девяносто первого они изрядно потеряли в весе, но пуховик я купить еще могла.

Двадцатого я с родителями (они тогда были моложе меня сегодняшней) ездила к Белому дому. Видели танки. Было не страшно. Было странно. Постояли на площади, послушали Ельцина. Вернулись домой. В электричке (туда и обратно) мне казалось, что людям нет дела до происходящих событий, все заняты своей обыденной, будничной жизнью. Не помню, отчего мне так чудилось. Может быть, слышала разговоры о житейском, о дачном, к примеру, заборе. Бог знает. Дома слушали «Эхо Москвы», новости, песни Высоцкого.

Недавно я смотрела документальный фильм Лозницы об августе девяносто первого в Ленинграде (уже в сентябре город вновь станет Петербургом). Меня поразила толпа, даже не толпа, собрание людей на площади. Тихие люди. Тихие, потому что слушали. Выступающих. Новости по радио. Прислушивались. Ждали. Это была не растерянность, разве что отчасти. Предгрозовая тишина.

Двадцать третьего (или двадцать четвертого) я встречалась в Москве с друзьями, с Олегом Аронсоном и его женой, с Сережей Гурко. Ходили по Москве, молодые и счастливые. Когда-то в другой стране мы учились в МИИТе на программистов, а теперь я училась писать сценарии, Олег и Сережа поступали в аспирантуру Института философии (или только что поступили).

Недавно в музей пришел архив Говорухина. Среди документов – листовка с Указом президента РСФСР Бориса Ельцина о незаконности Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) от 19 августа 1991 года. На листовке автограф Мстислава Ростроповича жене Станислава Говорухина синей шариковой ручкой: «Гале от / мужа Гали / от имени Гали / и от своего / С любовью / Слава / 22/VIII 91».

Через четыре года, в 1995-м, Говорухин возглавит Комиссию Государственной Думы по истории развития чеченского кризиса.

Я листаю его записи в ярко-красном «Служебном дневнике». О событиях в Чечне, о людях. Дудаев. Басаев. Руцкой. Говорухин рисовал их портреты черной гелевой ручкой, эти ручки тогда вошли в обиход.

А я в девяносто пятом пришла в Музей. Сценарии мои никто снимать не рвался, ничего у меня не складывалось. Олег посоветовал Музей.

Две тысячи двадцать первый. Я приезжаю рано утром, пью кофе, проверяю почту и берусь за старые бумаги. Дышу пылью.

Хочется сказать: всё прах. Так и говорю.

Подводя итоги 2022 года, редакция журнала «Знамя» решила затронуть тему психологии. Так, психологи утверждают, что во время занятий творчеством, в том числе и литературным, снижается гормон стресса, а эмоциональное состояние человека улучшается. В то же время некоторые поэты и прозаики говорят, что стресс, вызванный известными событиями, совершенно не позволяет заниматься им творчеством. А как обстоят дела у авторов «Знамени»? Мы обратились к некоторым из них с просьбой ответить на такие вопросы:

1. Как изменились ваши писательские практики в 2022 году? Столкнулись ли вы с проблемой невозможности заниматься литературной деятельностью в определенные дни, недели, месяцы? Или, напротив, это подстегнуло вас активнее работать над новыми произведениями? Что помогает вам сосредоточиться на писательской деятельности и не отвлекаться на тревоги по известному поводу?

2. Пришлось ли вам отложить прежние наработки из-за утраты актуальности и отдать приоритет совершенно иным темам? Вы стараетесь уйти от повестки дня в другие сферы творчества или, наоборот, предпочитаете писать о том, что «болит» сегодня?

Отвечает Елена Долгопят:

(1–2) Что касается желания писать, оно испарилось (почти вмиг) в Фейсбуке, который теперь признан в России экстремистским и запрещен.

Кажется странным писать о Москве, или о погоде, или о прочитанном/увиденном, или о моих фантазиях. Ведь я знаю, что их прочтут люди, в чью страну пришла беда. Мне нет охоты вызывать их раздражение. Среди них моя родня, мои друзья. И раньше мы были на одной планете, а теперь нет. И кажется, что солнце тоже раздвоилось. Одно светит нам, а другое им.

Ящик Пандоры открыт. Но я стою к нему спиной. Я стою к нему спиной, но чувствую ледяной холод. Если я повернусь, то сердце мое разорвется. Я живу спиной к катастрофе.

Меня, как почти всех людей в этом мире, какое бы солнце им ни светило, спасает рутина: мне нужно ехать на работу, а значит, встать, сделать зарядку, принять душ, позавтракать, одеться, успеть на автобус, успеть на электричку, успеть на поезд МЦК, дошагать до музея, выпить чая и делать то, что должна: разбирать, систематизировать, описывать, ставить на учет, готовить публикации. Я работаю и отрешаюсь. Как обычно. Как всегда.

Пишу ли я рассказы? О, да. Это мое главное спасение. По-прежнему. Как всегда.

Пишу не быстро, долго нащупываю нужную интонацию, отправную точку. Как всегда.

Письмо — спасение не от катастрофы. От бессмысленности существования. Как всегда.

При всем при этом я читаю, что пишут мои фейсбучные друзья (Денис Драгунский, Александр Мелихов, Сергей Чупринин, Марина Карасева и немало других) и мои друзья во «ВКонтакте» (Леонид Юзефович, Никита Широков, Юлия Селиванова, Юрий Извеков, Вадим Левенталь и немало других). Не все из них считают происходящее катастрофой.

Я стала иначе смотреть (видеть) фильмы/сериалы. Почти не могу увлечься, отрешиться. Почти все кажется надуманным и пустым. Или слишком тяжелым, мрачным (а прежде я любила мрачные детективы, настоящие). Спасает юмор (в фильмах/сериалах). Пожалуй, так.

Читаю по-прежнему. Сейчас «Парижских мальчиков» Сергея Белякова. Это не то чтобы отвлекает, это как бы подключает тебя к миру, гораздо большему, чем сегодняшний мир с его раздвоившимся солнцем. Возникает спасительное чувство: то, что происходит с тобой здесь и сейчас, — лишь частный случай общего потока жизни.

В начале сентября 2022 года меня попросили написать несколько строк о книгах, которые я люблю (для книжного фестиваля «Маяк Петербурга»). Дело было спешное, писала я по памяти. Написала, отправила и решила перечитать одну из книг, «Ночные дороги» Гайто Газданова. Поняла, что написала не то. Мне почему-то запомнилось одно из наблюдений Газданова: привычный к быстрому движению взгляд таксиста успевает за миг заметить (уловить) массу подробностей. Сейчас я бы обратила внимание на другое. Ночные дороги приводили Газданова к одним и тем же людям. В судьбе этих людей он либо принимал участие, либо (или — в то же время) оказывался в роли зрителя (точнее, свидетеля) их жизни (и смерти), часто помимо воли, помимо желания. По судьбе. Как будто ночные дороги Парижа — линии судеб. Пересекающихся в замысловатом пространстве этого города.

На фестиваль в Петербург я съездила. В «Буквоеде» на Невском купила «Парижских мальчиков в сталинской Москве» Сергея Белякова. Мальчики прибыли в сталинскую Москву из того же Парижа тех же тридцатых годов. Того же, да не совсем. Тех же, но других.

Газданов упоминается в «Мальчиках» трижды.

А вот напишешь «мальчики» — и тут же вспомнишь мальчиков из «Карамазовых», как будто бы кто-то взял и развернул тебя к ним лицом; и ничего не находишь похожего с парижскими, кроме того, что все они — русские, как бы ни убеждал меня автор парижских в обратном. То есть автор, конечно, прав. Но и я права. Может быть, объясню, посмотрим.

Пока вернемся к русскому (конечно) Газданову, которого парижане принимали порой за чистокровного парижанина, потому что он и был парижанином; и не только благодаря безукоризненному французскому. Он понимал французов так же несомненно, как понимал русских. Он умел быть французом (парижанином), оставаясь русским. (Иногда кто-то восклицал: вы, наверное, русский! А он невозмутимо отвечал: нет, я родился в Париже, мой отец был мясником.) Париж вошел в состав его личности.

В первый раз Сергей Беляков обращается к Газданову как к свидетелю Парижской зимы. За описанием холодного парижского тумана (рассказ «Письма Иванова»).

Во второй раз — за описанием пригородов Парижа. Точнее, за описанием того, как меняется город по мере удаления от центра (это описание — чистая анимация — стены вытягиваются на наших глазах, покрываются трещинами…). Газданов пишет: «Меняется все: люди, их одежда, выражение их глаз, меняется то, как они живут, и то, о чем они думают» (рассказ «Бистро»).

И, наконец, третий раз. «Ночные дороги». За описанием вольных нравов. «Она лежала на сиденье, платье ее было поднято до пояса, и по блистательной, белой коже ее ляжки медленно двигалась вверх его красно-сизая старческая рука со вздутыми жилами и узловатыми от ревматизма пальцами». Навряд ли Мур мог видеть подобное. Другое дело, что он, не видя, дышал и этим парижским воздухом. Но и Москвой он тоже дышал. И не только потому, что хотел стать своим. Но и потому, что невозможно же не дышать.

Совпадение-несовпадение увиденного (уловленного) разными людьми в одно и то же время в одном и том же месте дает в книге Сергея Белякова что-то вроде стереоскопического эффекта. Иллюзию объема. Абсолютной полноты мира. Уже исчезнувшего. В этом мире сосуществуют — как и должно быть — Мур, Газданов, Юрий Нагибин, Марина Цветаева, соседи по коммунальной квартире, одноклассники. В этом мире едят мороженое, ходят в театр, в кино, на футбольные матчи, пишут дневники, томятся, мечтают, живут.

Вернусь к своей мысли о русских мальчиках.

Вот, скажем, фильм Алексея Германа «20 дней без войны» критики заслуженно называют исключительно достоверным. Однако в этом достоверном фильме показывают исключительно фальшивый тыловой спектакль о войне. Да, там и тогда, в непосредственной реальности, этот спектакль был фальшивым. Но он был. Существовал. Он такая же часть времени, как настоящая смерть на настоящей войне. И потому — как часть времени — этот спектакль абсолютно достоверен.

К чему это я?

К тому, что француз Георгий Эфрон был частью русского народа. Русского мира. Мур был русским. Пусть и (с его точки зрения?) несколько фальшивым русским.

Не знаю, сумела ли я объяснить. Не уверена.

«Моя судьба: во французской школе меня звали "русским", а в СССР — "французом"» (Георгий Эфрон. Дневник № 9. 17 мая 1941 года).

Я читаю медленно. Я не могу оторваться. Мне хочется длить это головокружение, это чувство большого мира, в котором моя маленькая жизнь — всего лишь тень. Но ведь и я видела Столешников переулок, в котором любили бывать и Мур с Митькой, и Нагибин. Правда, совсем в другие времена.

Я читаю и вспоминаю свое. И мир становится еще более странным.

Я читала всё: и «Молодую гвардию», и «Что делать?», и «Героя нашего времени», — такой я была всеядный читатель, меня только передовицы в тогдашних газетах могли уморить. А книги школьной программы увлекали. Хотя и в разной степени. Особенно я полюбила «Героя нашего времени». В «Молодой гвардии», к примеру, было совершенно ясно, кто герой (и значит — хороший человек), а кто предатель (и значит — плохой человек). Печорин вполне мог стать героем на войне, но был ли он хорошим человеком? Нельзя сказать однозначно.

Печорин был странный. Сложный. Он занимал мои мысли. Я думала о нем как о действительно живом человеке. Он как будто выступал из книги и смотрел на тебя. Прочие герои меня не видели, их мир был замкнут.

Но самое сильное впечатление произвела другая книга.

Со школьных времен сохранилась тетрадка (была толстая, стала тонкая, много листов утратила) в серой, клеенчатой обложке. В этой тетрадке полно отрывков из «Войны и мира». И про княжну Марью, и про князя Андрея, и про Наташу, и даже про Наполеона. Про самоуверенность немцев, французов, англичан, итальянцев и русских (русский ничего не знает и знать не хочет). Про Николая (можно убить и быть счастливым). В отощавшей этой тетрадке немало математических формул (загадочных для меня сегодняшней). Есть какие-то мои умствования. Есть отрывки из других книг. Но «Война и мир» — на первом месте.

Я читала ее летом, на каникулах, в Муроме; страшно рыдала, когда убили Петю.
Все герои были живыми, я не могла их иначе воспринимать (как вымысел). Они и сейчас живые для меня. Потому что жили полной жизнью. И в моем воображении тоже. Толстой вдохнул в них душу.

Я несколько раз перечитывала «Войну и мир». В больнице, например, в городе Пушкино. Морозище, сосны за окнами, в окнах щели; мы заталкивали газеты, чтобы не дуло. И вот я читала, забывала о себе, мир оказывался велик, и все в этом мире бессмертны, даже погибшие, не дожившие до финала, до последней точки в последнем предложении.

В прошлом году я сделала операцию на глаза. Читать нельзя, и я слушала «Войну и мир» в исполнении Александра Клюквина. Это было забавно, потому что до этого я слушала в его исполнении «Гарри Поттера». Так что они все говорили его голосом (точнее, голосами; Клюквин умеет и любит менять голос, интонацию). И поначалу мне казалось, что я слушаю какое-то странное продолжение «Гарри Поттера», но это длилось недолго.

Дело не в этом. Слушая Клюквина, я уже не пропустила в этом мире войны.
Нет, я и в школе читала про небо Аустерлица (и про гибель Пети, если вы не забыли). Но я не читала про все эти перемещения войск. Или читала невнимательно (быстрее, быстрее, к Наташе, как она там). Но Клюквина я слушала внимательно. Закрывала глаза и слушала. И, как ни странно, мне было не скучно.
То ли поумнела, то ли постарела.

P.S.
Сегодня утром мы с мамой сидели на кухне. Октябрь, ветер, дождь, бог знает что творится в мире. Мама принесла потрепанного «Евгения Онегина» и прочитала мне: театр уж полон, ложи блещут…
Чудо. Магия. А волшебная палочка — гусиное перо.

Были заданы вопросы:
Когда и в каком журнале вы дебютировали? Почему решили предложить материал именно в это издание? О чем было то произведение? Кто вас поддерживал или, напротив, ругал? Был ли гонорар? Почувствовали ли вы себя после первой публикации профессиональным писателем или это случилось позднее?

Отвечает Елена Долгопят:

Рассказ назывался Exit. Журнал назывался Mega. Четвертый номер за 1993 год.
Последний мой вгиковский год. Журнал выходил в Минске с 1990-го. Один раз в два месяца. То есть четвертый номер — это июль-август. ВГИК уже ту-ту, позади. Диплом получен. Распределения нет. Иди куда хочешь. А точнее — куда возьмут.
Печатали в Megа исключительно фантастику. Мой — вполне фантастиче­ский — рассказ им показала однокурсница Лена Сазанович, так что публикация состоялась благодаря ей. Лена и привезла мне несколько номеров. Один у меня сохранился. Вот он лежит передо мной. Бумага пожелтела по краям, самую малость, едва незаметно.

Гонорар Лена тоже привезла. Но я не помню сумму и не помню, на что ее потратила. Силюсь вспомнить и не могу. Записывать надо было, вот что. Но записывать я стала года через четыре. Возникла наконец потребность.

Журнал за 1993 год каким-то образом, в некотором странном смысле, и есть 1993 год.

Я открываю страницу. И оказываюсь в том давнем времени. И это мое личное время, мое собственное; никакие не лихие девяностые всех и каждого, а мои девяностые, когда я была никто и все. А, впрочем, я и сейчас никто и все. Ну почти по Державину. Только в девяностые я это острее чувствовала — свою ничтожность, призрачность, но и свое значение в этом мире, в этом воздухе. Какой-то свой смысл. Ну не знаю. Простите. Отвлеклась.

Была ли я счастлива, взяв в руки журнал? Еще бы. Мне словно билет в рай дали. И вот я еду туда. А за окном Маленковская, а за Маленковской — Яуза. И кто-то поет в проходе жалостливую песню. Рай. Понимаете? Конечно. Всякий в подобном земном раю побывал. А земной рай и рай небесный — это примерно одно и то же.

Наверное. Так что я Лене Сазанович по гроб жизни благодарна. Как и Ларисе Григорьевне Судиловской, которая через семь лет после девяносто третьего покажет другой мой рассказ Елене Хомутовой, работавшей в «Знамени».

Кто тогда прочитал мой рассказ в Mega? Кто-то прочитал (кто-то даже не поленился, выложил в интернет).

В том же номере журнала Mega был опубликован сценарий Нади Кожушаной, точнее, киноповесть (советское изобретение, сейчас уже киноповести не пишут и не публикуют) под названием «Бессонница». Напомню несколько тогдашних фильмов по сценариям Кожушаной: «Зеркало для героя» (1987), «Нога» (1991), «Прорва» (1992). Я понимала ее значение, не могла не понимать.

В 1997 году Нади не стало. Ее муж Борис и дочь Катя принесли в Музей кино (вот куда меня взяли после ВГИКа) Надин архив. Я его разобрала и описала.
С Катей я не теряю связь по сей день.

В 2018 году (25 лет после 1993-го) Катя написала мне по поводу Exit. Рассказ прочитала ее знакомая, захотела снять мультфильм. Конечно, пожалуйста.
Дальнейшего развития событий с мультфильмом я не знаю. А вот у рассказа развитие случилось. Я рассказ перечитала и захотела переписать. Увидела эту историю, ситуацию, другими (из другого времени?) глазами. Ситуация фанта­с­магорическая: девушка, только что окончившая технический вуз (прямо как я в 1986 году), едет по распределению на военный объект (в точности как я), теряет пропуск и потому не может объект покинуть.

Переписанный рассказ вышел совсем другим и совсем о другом, его опубликовали, кстати, в «Знамени». Под названием «Объект».

…Я не помню, по какой такой причине. По какому, вернее, поводу. Но тогда, в 1993-м, я позвонила Наде Кожушаной. Услышала ее голос. Помню интонацию. Доброжелательную и, я бы сказала, доверительную. Как будто Надя допустила меня в свое пространство. Или мне так хочется помнить.

Александр Мелихов. Поэзию городов создают не только архитекторы, но и поэты — чем был бы Петербург без «Медного всадника», без «Петербургских повестей» и без «Преступления и наказания»? Поэзию наших любимых уголков мы начинаем воспринимать, подключаясь к чужому лирическому полю. Иногда к общенациональному — Пушкин, Гоголь, Достоевский, а иногда и к чьему-то личному. В романе «Испепеленный» я рассказал, как в мою еще детскую провинциальную душу впервые проник Петербург, тогда еще Ленинград.

Посланницей сказочного Ленинграда в нашем шахтерском поселке была Виктория Николаевна, обвитая мудрым дымком сигареты среди книг, которыми папа пренебрег, — я запомнил только Ибсена и Марка Твена. И еще казахскую фамилию Ахматовой и смешную — Пастернака. Как и вся наша интеллигенция, Виктория Николаевна попала в Северный Казахстан за казенный счет, там и задержалась, хотя оба ее сына учились в Ленинграде, и как-то раз ее навестил ленинградский племянник. Он носил тюбетейку и поразил меня тем, что предложил мне базарную клубнику из газетного кулька со словами: «Угощайтесь, пожалуйста».

Раз в несколько лет Виктория Николаевна и сама торжественно отбывала в ленинградское паломничество и привозила оттуда невероятно красивые фотографии размером с тетрадный листок, и я благоговейно их разглядывал. Хотя имена звучали еще более чарующе: Невский, Литейный, Владимирский, Аничков мост, Гостиный двор, Адмиралтейство, Медный всадник, Зимний дворец, Петропавловская крепость...

Так что когда я приехал поступать, то сразу же оказался среди старых знакомых: Невский, Литейный, Владимирский, Аничков мост, Гостиный двор, Адмиралтейство, Зимний дворец, Медный всадник...

Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта! Ты копыта, ты копыта... Конский топот.

Все эти чудеса действительно существовали! И я оказался среди них!! Это было самое чудесное чудо из чудес!!!

Тут стройность, там мощь, здесь изящество, там грандиозность...

Во мне тогда еще не звучали подобные слова, но все оттенки восторга во мне и пели, и гремели.

Стрелка Васильевского, исаакиевский золотой купол за синей Невой — люблю тебя, Петра творенье!

Мне лишь изредка удавалось вспомнить о приличиях и захлопнуть рот.
Иссякающие белые ночи, конечно, подзатянули светлую часть суток, но я бы и без этого не вспомнил, что по ночам документы не принимают. Зато я навеки влюбился в мои милые, нарезанные чудными ломтиками Двенадцать коллегий с их бесконечным, ведущим в любимую библиотеку Горьковку коридором, осененным справа стеклянными шкафами со старинными книгами и слева портретами потрудившихся здесь великих ученых (самых заслуженных даже удостоили запыленных временем белых статуй).

Так что ночь на скамейке Московского вокзала под расписным безмятежнейшим сталинским небом тоже была одной из самых счастливых ночей моей жизни — куда там первой внебрачной ночи!

Но это были шедевры, так сказать, общего пользования. А потом я обустроил собственный любимый уголок на Васильевском острове. Общежитие Восьмерка у юго-западного угла Смоленского кладбища, куда мы, юные варвары ходили играть в волейбол и целоваться на надгробной плите какого-нибудь секунд-майора, конструктивистский ДК имени Кирова, где мы смотрели старые фильмы, несколько трущобный Малый проспект, средний Средний проспект, размашистый Большой с видом на залив, незабвенный матмех на Десятой линии, на котором за все годы моей учебы так и не удостоили заменить стеклянную вывеску с отбитым углом, что меня особенно восхищало: у джигита бешмет рваный, а оружие в серебре. Я мог бы перечислять и перечислять, мне дорого все, от пышечной до трамвайного парка.
А какие у тебя личные любимые уголки?

Елена Долгопят. Я люблю открытые места, большое небо. Например, полудикое футбольное поле у нас в поселке. Белый снег ослепляет, глаза привыкли к экрану, не могут перенастроиться, охватить все открывшееся им пространство. Нет препятствий, ограждений, стен, смотри свободно, беги вдаль, хотя бы взглядом. Конечно, это не степь (которую не раз я наблюдала из окна вагона бегущего поезда; правда, кажется, что поезд не движется, что все усилия напрасны; закатное красное солнце, горизонт, скоро ночь).

Я обхожу поле медленным шагом, останавливаюсь. Я начинаю различать дома вдали, колокольню. Я засматриваюсь на играющих в футбол ребят (восточные ребята, приезжие). Они играют на краю, все поле им велико. И это уже, конечно, не зима, не снег, от которого у меня бегут слезы, так он ярок. Это уже лето, на поле растет трава, по дороге за полем катит машина, в стекле отражается солнце.
Другое пространство — кладбище. Оно расположено между двух шоссе. Старое Ярославское шоссе и Новое. Над кладбищем безбрежное небо. Земля глинистая, сырая, трава на ней растет, как бешеная. Если за могилой не смотреть, трава ее погребет. Цветы кажутся глазами. Синими, желтыми, белыми, странными.
Смерть. Жизнь. Свобода. Свет. Вечная подземная тьма.

Кресты, надгробия, флаги, бегущие по шоссе машины, несмолкаемый гул. Улетевший высоко в небо тонкий, прозрачный целлофановый пакет. Фотография на могильном камне. Глаза как будто видят меня. И цветы видят. И небо.
Много было мест, которые я любила, и все они сохранились только в моей памяти. Вот, например, Рязанский проезд в Москве. Раннее темно-синее зимнее утро. Слева дома. Дорога обледенела, освещена скупо, шагать надо осторожно. По правую руку, внизу, в глубине, тянутся железнодорожные пути. Иногда по ним идет поезд. От Каланчевки к Курскому вокзалу. Или от Курского вокзала к Каланчевке. Окна вагонов, их свет, перестук колес, все это рядом и все это далеко, недостижимо.

И сейчас существует Рязанский проезд. И сейчас ходят внизу поезда. Но выглядит это место иначе. Наверное, даже лучше прежнего. Наверняка. Но мне в этом новом месте места нет.

Александр Мелихов. Все, что попадает в литературу, обретает потенциальное бессмертие. Вот и Рязанский проезд с этой минуты для меня наполнился поэзией. Как и все, о чем ты упоминала в каких-то своих зарисовках. Ярославское шоссе, «Ярославка», ВДНХ, за которой притаился Музей кино. Ты можешь рассказать о них поподробнее?

Елена Долгопят. Я так часто, так много пишу о музее, что уже и самой надоело. Тем более что дело не в месте. Хотя место хорошее, шагать пешком приятно: сосны, белки, важные рыжие утки, лебеди в пруду, рыбаки на берегу. Все обустроено, удобно, красиво. Зимой, конечно, ни лебедей, ни уток, ни рыбаков, и утро зимой не светлое, а темное, но фонари светят, и елки светят от ноября до марта, прямо возле музея стоит одна с сияющей на макушке звездой. Яблони цветут, когда им положено цвести, сирень роскошная дурманит. Рай на земле. И динамиков не слышно, пока мое утро, моя рань. Динамиков на ВДНХ тьма, так что идешь с работы под бесконечные песни.

Я это дело терпеть не могу. Мне бы тишины.

И конечно музей не притаился за ВДНХ, а прямо на ВДНХ и располагается лицом к прудам, спиной к Ботаническому саду. Весь белый, стройный, с прекрасной экспозицией внутри, ну и я там бываю, сижу в фондах, разбираю опавшие листья: письма, удостоверения и прочий житейский мусор, который люблю.
Еще мне вспомнилось об открытых местах.

Парковка в Ростокино, у супермаркета; и тут же — торговый центр, громада. Не новая парковка, повидавшая виды, ранним утром пустая. Идешь по ней, идешь, проспект Мира гудит за спиной. Гудит, катится в обе стороны, один поток (к центру) обернется Сретенкой, другой (к МКАД) Ярославкой.

Ну вот, пусть он там гудит за спиной, проспект наш Мира, а я шагаю свободно по старому асфальту от супермаркета к ТЦ, вдоль одного крыла которого тянется старая, ржавая железная дорога. Одна колея. Летом она зарастает травой. А сквозь одну из шпал пробилось деревце. Пробилось, растет. Я перехожу пути, поворачиваю, иду между железной дорогой и ТЦ. Здесь и проспекта Мира почти не слышно.

По крайней мере, не видно. И все дорожные развязки, и МЦК с «Ласточками», все это сумасшедшее движение, как будто рассеивается в воздухе, и мне кажется, что я не в мегаполисе, а где-то в Муроме, но не в том Муроме, про который пишут путеводители (он от меня далек). Мой Муром — рабочая окраина, одноэтажные дома с печным отоплением, сады, огороды, вода из колонки, походы в баню, дорога на вокзал, голоса диспетчеров, свисток, который мне подарил сосед, помощник машиниста. Свисток свистит, как тепловоз. Куда-то он запропастился, этот свисток, не знаю куда.

Саша, расскажи про степь.

Александр Мелихов. О, степи бывают очень разные, но главное — в них нужно углубляться одному или с очень близким человеком. С которым незатруднительно молчать. Но лучше все-таки одному — тогда скорее почувствуешь, что ты не один, а с тобой она. Степь.

И услышишь, как она звенит. А может быть, это звенит у тебя в ушах из-за невозможной в нашем мире тишины.

И увидишь неохватность горизонта, невозможную в нашем мире. И если ты молод, если тебе всего каких-нибудь шестьдесят, то ноги сами все быстрее и быстрее понесут тебя, сами не зная куда, и тут нужно не забываться, потому что в какой-то миг можешь обнаружить, что не знаешь, в какую сторону тебе возвращаться. Особенно если степь не ровная, как биллиардный стол, а холмистая — горки все одинаковые, и не понять, с какой ты горочки спустился. Когда-то нас всей школой гоняли на поиски заблудившегося мальчишки, и мы таки его нашли.

Степная трава тоже очень разная вплоть до полного ее отсутствия, и степь может быть засыпана щебенкой, как бесконечная строительная площадка, а может быть растрескавшейся, как бесконечная пересохшая лужа, с кое-где прижившимися пучочками травки. И блестит в ней только укатанная дорога, к горизонту разливающаяся мелководным озером, над которым трепещет не то газетный лист, не то крыло чайки. Но подъезжаешь все ближе и ближе, а озеро вместе с чайкой отъезжает все дальше и дальше.

А иногда степь похожа на дно бесконечной пересохшей реки, на котором оранжевые водоросли приглажены течением в одну сторону, и они кажутся мягкими, как шелк. Но ничего мягкого в степи мне не попадалось, и седой волнующийся ковыль из-за острых колосков в народе даже называют овечьей смертью. В мире много вещей, которыми следует любоваться и не вглядываться в них слишком пристально. А особенно не испытывать на своей шкуре.

Вот и мне издали твой родной Муром представляется очень поэтичным. Одно имя чего стоит! А монастырь! Не может же быть, чтобы у тебя там не было любимых уголков?

Елена Долгопят. Я ведь давным-давно не живу в Муроме, бываю дня три в году (и то не каждый год). Мой Муром унесло время. Вместе со мной. Так что я там, на другом берегу. И здесь, на этом. Смотрю на свое смутное отражение вдали, а оно меня не видит. В том моем (давнем) Муроме монастыря не существовало. В моих местах. Но очень хорошо помню церковь на высоком берегу Оки, запушенную, без крестов, недалеко от нее бил родник, мы к нему ездили иногда с Казанки (так звалась наша окраина), спускались по крутым и шатким деревянным ступеням, набирали в бидон студеную воду, выпрямлялись, оглядывались, смотрели на Оку, на другой берег внизу, на дорогу в Навашино. Однажды зимой, у самой реки (она была подо льдом), в пасмурный день я увидела эту церковь высоко и в отдалении. Она как будто парила в воздухе. Потому что заснеженный берег и небо сливались, были неразличимы. Это фантастическое видение я пристроила в один свой рассказ под названием «Машинист» (который до этого был дипломным сценарием).

Церковь сейчас при крестах, действует, я в ней бываю, и к роднику спускаюсь, и на Оку смотрю. Жаль, что купаться в ней каждый год запрещают, все какие-то сбросы выше по течению. Но люди все равно купаются. Берег песчаный. Моста (понтонного), который вел к дороге на Навашина, давно нет, есть другой, современный, но далеко.

Вспомнилось еще одно место, многим оно известно. Поленовский «Дворик». Я часто на него смотрю. Не в Третьяковкой галерее, а у себя дома. Он у меня круглый, фарфоровый, висит на стене. Блюдо с тонкой золотой каймой, как иллюминатор, через который я и наблюдаю этот дворик. Московский, но не московский. А вот как раз муромский. Для меня. Волшебный давний мир, тропинка, церковь, светлое небо, запечатленная жизнь.

А у тебя есть такая картина-место?

Александр Мелихов. Однажды в моем родном шахтерском поселке щипучим зимним вечером — я был классе в пятом — мы прощались с дружком у него на крыльце, и я вдруг впервые увидел зимнюю зарю над горами щебенки и светящийся от заходящего солнца бесконечный горизонтальный дым из кочегарки — и вдруг поразился: «Как красиво!» Дружок усмехнулся: «Я каждый день это вижу», — и я смущенно замолчал. А между тем это было пробуждение души. До этого для меня существовало только интересное и скучное, а вот когда интересное начинается оттесняться красивым, это и есть пробуждение души. И этот светящийся дым будет стоять у меня перед глазами до конца моих дней. Даже жаль, что он исчезнет вместе со мной. Хорошо бы собрать побольше таких мгновений — может получиться целая книга «Пробуждение души», у Павла Мейлахса есть такая миниатюра. Это была бы очень светлая книга.

Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.

Артем Комаров: Уважаемая Елена Олеговна, поэт Юрий Левитанский писал о своей жизни так: «Жизнь моя – кинематограф: черно-белое кино...». Вы заканчивали сценарный факультет ВГИКа, работаете в Музее кино, по профессии Вы – сценарист. Насколько таинственный мир кино формирует вашу текущую жизнь?

Елена Долгопят: Воспользуюсь Вашим определением, дорогой Артём. Пока мир (для меня) остается таинственным – мир кино или окружающий мир – я неплохо справляюсь с жизнью. Потому что чувство тайны – один из важных стимулов для написания рассказов, к примеру. Или сценариев. Без этого чувства всё мертво.

Я люблю кино. Не могу назвать себя знатоком, я от этого, увы, далека. Люблю смотреть и думать: что же я увидела? Примерно так же я люблю смотреть по сторонам. Глазеть. Слушать чужие разговоры. Да просто голоса. Мелодию речи, интонацию.

Я поступала во ВГИК дважды. Впервые – к Марлену Хуциеву, хотела стать режиссером. Благополучно прошла первое собеседование, а за литературный этюд получила двойку. Как мне тогда казалось, незаслуженную. Но мало ли что мне казалось. Зато на следующий год я поступила на сценарный к Анатолию Яковлевичу Степанову и Наталье Анатольевне Фокиной. Благодаря Якову Сморгунскому. Он руководил киноклубом на Павелецкой, и я туда ездила после работы. Яков просил не тужиться писать сценарии, а писать рассказы. Я писала, он читал и анализировал. Препарировал. Потому что все эти рассказы, рассказики, точнее, были еще неживые. И Яков препарировал их, как трупы, и объяснял, почему в них нет жизни. Дыхания жизни. Но как-то раз ему понравился очередной рассказ. И Яков не стал его препарировать, потому что рассказ оказался живой. Я его перечитывала несчетное число раз. Был соблазн уловить причину жизни, чтобы затем пользоваться ею автоматически. Но автоматически никак невозможно.

Во ВГИКе нас, конечно, учили писать сценарии, а не рассказы. Объясняли про действие и диалоги. И это мне было интересно: скупость, ясность описания; увлекательное развитие событий; точные диалоги. Разумеется, на мой вкус.

Я окончила ВГИК в 1993 году, и после недолгих мытарств прибилась к Музею кино. Я задержалась в Музее на полжизни (а может, и больше, посмотрим, как оно дальше пойдет. Задержалась (попала в плен) не из любви к старым фильмам или к архивной пыли. Мне там понравилось. В этом месте, с этими людьми. Со временем я втянулась в свою работу. Или она меня в себя втянула; иногда мне так и кажется. Втянула – и уже не отпускает, как бы я не трепыхалась.

Что касается формирования моей текущей жизни, трудно отделить (препарировать) влияние Музея кино, архивной работы, писания (время от времени) сценариев от влияния погоды, здоровья, новостей, прочитанных (и даже непрочитанных) книг. А также встреч, радостей, огорчений и надежд. Всё так или иначе влияет.

Артем Комаров: Вы работаете в Музее кино с 1994 года. Чем вас привлекла работа в рукописном отделе Музея кино? С какими кинореликвиями вам приходится работать?

Елена Долгопят: Работа с рукописями – работа нудная, кропотлива, медленная. Иногда мне кажется, что я напрасно убиваю свою жизнь, разбирая чужой почерк. Но в том-то и дело, что мне нравится его разбирать. Нравится читать. Больше всего – письма. Меня интересует не столько история кино или киноведение; я в этих вопросах не сильна; меня интересуют люди. Их письма, их записи в дневниках говорят о своих создателях. Хотя я никогда в точности не пойму, что же именно они говорят. Это всегда лишь приближение к человеку. Эскиз, набросок. Человек остается как бы в тумане. Как и все мы. И для других, и для самих себя.

Мне нравится взять и определить дату написания письма (по контексту), догадаться, о ком же упоминает автор, прочитать описание его вчерашнего сна. Я немножко Шерлок Холмс, самую малость.

И еще. Я люблю наводить порядок. Структурировать. Разбирать материал по темам, по датам, по авторам. Борьба с хаосом.

У нас хранится обширный архив Геннадия Шпаликова. Я готовила немало публикаций по его дневникам, письмам из Суворовского училища, обнародовала его последний сценарий «Воздух детства» (в уже несуществующем журнале «Кинограф»), и это была самая первая публикация этого сценария. Публиковала – значит не только расшифровывала текст, но и писала предисловие, комментарии. В рукописном отделе Музея хранится несколько документов Андрея Тарковского. К примеру, его студенческое удостоверение. Или непоставленный сценарий «Гофманиана». Иногда я нахожу что-то занятное. Например, в архиве Григория Рошаля – репортаж о праздновании Нового 1923 года (не дома, по-семейному, а на организованном уличном представлении, карнавале). Нахожу и готовлю небольшую публикацию для музейных страниц в соцсетях. Или для журнала «Телекинет». Или для журнала «Киноведческие записки».

Артем Комаров: Если бы вы снимали фильм о собственной жизни, какое бы это получилось кино?

Елена Долгопят: Черное-белое. Нет, серьезно. Я когда-то вычитала в прекрасной книге Юрия Цивьяна «Историческая рецепция кино. Кинематограф в России 1896-1930» впечатление одного из зрителей того самого раннего, немого и черно-белого кино. Зрителю казалось, что он попал на другую планету, на Луну. Вот и мне иногда кажется, что я на другой планете, на Луне, и всё на ней черно-белое, как во сне. Хотя я вижу и цветные сны.

Артем Комаров: По вашим киносценариям снято пять хороших фильмов, начиная с «Глазами волка» (2005), в котором участвовали действительно достойные люди: актер Вячеслав Тихонов, композитор Эдуард Артемьев, сценарист Елена Долгопят и многие другие деятели кино, и заканчивая «Неоконченным боем» («Неопалимой купиной») (2018). А что дальше? Есть ли у вас идеи для новых киносценариев?

Елена Долгопят: Вы очень добры, Артём. Боюсь, что «Глазами волка» – чрезвычайно плохой фильм. Несмотря на Тихонова, Санаеву, Артемьева. Историю создания сценария и фильма я уже писала, повторяться нет охоты. Читать про чудеса тогдашнего кинопроизводства интересно, а порой смешно. Но результат убогий. Сценарий был очень приличный. Не говоря уже об одноименном рассказе, по которому я срочно (да уж) написала этот сценарий.

У меня есть несколько неплохих фильмов с режиссером Рамилем Салахутдиновым. Неторопливое артхаусное кино. А сериал «Неопалимая купина» режиссера Дмитрия Тюрина по рассказам Бориса Васильева считаю по-настоящему хорошим. Особенно если знать режиссерскую версию в шесть серий, а не продюсерскую – в восемь.
Что дальше? Не знаю.

Написан сериал (в соавторстве с Леонидом Юзефовичем и Денисом Хрусталевым; не буду рассказывать, о чем). Не прошло и пяти лет, как вроде бы начали над ним работу, подготовительный период. Может, выйдет (когда-нибудь). Но кто знает.
Писать сценарии без надежды (и, желательно, договора) мне не очень-то хочется. Рассказы – другое дело. У меня есть нереализованные сценарии (один так очень хороший), но найти желающих снимать, вкладывать деньги, – непосильная для меня задача. Кино – производство. Множество людей работает над фильмом. Каждому надо оплачивать его труд. Продюсеру надо зарабатывать. Рисковать все боятся.

Артем Комаров: Елена Олеговна, а что такое чудо в вашем понимании?

Елена Долгопят: Жизнь.

Артем Комаров: Вы из семьи военного и учительницы. Кто из родителей привил вам любовь к творчеству, к книгам?

Елена Долгопят: Я вообразила, что мне закатывают рукав и ставят укол-прививку…
Оба, так или иначе.

Я любила читать, родители покупали мне книги, удовлетворяли мою страсть. Папа любил читать. Мама больше была занята составлением планов, проверкой тетрадей, уроками, готовкой, стиркой, уборкой. Когда мы жили в Чите (1-4 классы), на втором этаже пятиэтажного дома, у нас не было газа, не было горячей воды, топили дровами титан на кухне, готовили на электрической плитке (по нынешним представлениям – допотопной, медлительной). Так что у мамы не оставалось свободного времени. Папа ей иногда читал вслух.

Мы жили дружно. По воскресеньям ходили на сопки (снег, сосны, мороз, солнце), неслись с крутизны на санках. Ходили в кино. Папа купил ящик Ленинградского мороженого, поставил на балкон (морозы стояли за тридцать), по вечерам выдавал нам по штуке.

Артем Комаров: А какие книги вас формировали? Все же мы, как известно, «родом из детства»...

Елена Долгопят: Что только нас не формирует. Перечислю любимые книги: «Три мушкетера» Александра Дюма, «Том Сойер» Марка Твена, «Судьба барабанщика» Аркадия Гайдара, «Этюды об ученых» Ярослава Голованова, биография физика Петра Леонидовича Капицы, «Детство» Льва Толстого, «Рассказы о Шерлоке Холмсе» Конан Дойла, «Черная курица, или Подземные жители» Антония Погорельского, сказки Андерсена, русские народные сказки, японские сказки, грузинские народные новеллы. Прервусь на этом.

Артем Комаров: Ваша последняя книга – «Хроники забытых сновидений» содержит в себе как старые дневниковые записи, так и прозу. Она вышла в «Редакции Елены Шубиной» (АСТ) в прошлом году. Что вы думаете по поводу реакции на ее выход: на книжных презентациях, в рецензиях, в СМИ?Вызвала ли она, в итоге, вполне заслуженную волну интереса у читателя, на ваш взгляд?

Елена Долгопят: Поправлю Вас, Артём: дневниковые записи не старые, они собраны от старых до новых включительно. Хотя бы для того, чтобы не утратить чувства времени. Не нарушить последовательности событий (хотя порой их бывает полезно нарушать, но это не тот случай). Ведь можно было бы попросту убрать даты и дать эти же записи в произвольном порядке. И утратить что-то чрезвычайно важное. Вот этот тик-так часов. Ход времени. Стук его сердца. Или стук моего сердца, пусть будет так.
Последовательность важна всегда, в любом сюжете, сюжет и есть последовательность, с флэшбеками или без.

Книга вызвала интерес, но я бы не назвала его волной. Легкое колебание эфира, не более того.

Рецензии были, в основном, доброжелательные; некоторые – в высшей степени хвалебные. Умные, тонкие. Есть уничижительные, как без них. Надеюсь (и даже знаю), что будут еще отклики. Я благодарна всем читателям.

Артем Комаров: Елена Олеговна, а что такое время?

Елена Долгопят: Если провести самый поверхностный анализ моих рассказов, слово «время» (или слово «часы») будет всплывать постоянно. Время, часы, вечность.

Как я только его не определяла. Давнишнее: «Дни неотличимы один от другого, прошлое – ошибка памяти». Или: «Время – это взрыв. Только очень и очень и очень медленный. Можно даже успеть схватить и сложить осколки заново, при этом распадаясь на куски». Или еще что-нибудь не менее глубокомысленное.

Артем Комаров: Над чем вы работаете сегодня? Нет чувства, что основная работа и быстро меняющаяся, современная, нелегкая жизнь отнимают все время, все силы от действительно чего-то важного и ценного?

Елена Долгопят: Есть такое чувство. Но переменить я ничего не могу. Видимо, судьба быть и там, и там. Иногда я воображаю, что веду другой образ жизни. Что у меня есть средства, и я могу не работать, не мотаться в Музей (одна дорога занимает три с лишним часа – в обе стороны; к счастью, руководство позволяет мне более свободный график, и я этим позволением с благодарностью пользуюсь).

Работаю я постоянно. Над рассказами. То над одним, то над другим. Без этой работы мне тошно. Слава Богу, что она меня занимает.

Артем Комаров: А в чем смысл творчества, на ваш взгляд? «Цель творчества – самоотдача, а не шумиха, не успех...»?

Елена Долгопят: Цель или смысл? У меня нет ответа на этот вопрос. Как нет ответа на вопрос, в чем цель жизни. Или цель ветра, снега, болезни, любви. Может быть, она и есть, но от меня – скрыта. Есть способность к творчеству, она дана человеку. Дарована.

Артем Комаров: В вашей книге с прекрасным названием – «Хроники забытых сновидений» присутствуют дневниковые записи (старые и новые) и Ваша проза. Что их объединяет? Прозу и дневники?

Елена Долгопят: Вы наверняка видели часы с открытым механизмом. Можно понять их устройство, не разбирая на части (не препарируя). Примерно так устроены «Хроники забытых сновидений». В первой части Вы видите, как устроено мое зрение. Что питает мою фантазию. Как меня находят сюжеты и темы. Которые потом воплощаются в рассказы, собранные во второй части.

Артем Комаров: Чем для вас ценны «Хроники забытых сновидений» сегодня?

Елена Долгопят: Сегодня и завтра тоже, надеюсь. Это очень хорошая книга. Про время. Про его медленное и неуклонное течение. Про жизнь. Точнее, про чувство жизни. Своей и чужой. Не хотелось бы это чувство утратить.

Книга состоит из двух частей. Записи о фильмах (людях, жизни). И рассказы, некоторые простые, а некоторые прихотливые, с элементами фантастики. Впрочем, в моих рассказах и самая обычная жизнь кажется фантастикой. В этом, наверное, и есть моя особенность. И сила, и слабость.

Артем Комаров Елена Олеговна, благодарю Вас за прекрасные книги и за этот честный разговор о творчестве, о судьбе, и о книгах, который так важен для меня!

Елена Долгопят: Спасибо, дорогой Артём. Признательна Вам за вопросы. Было интересно.

Примечание: поскольку сайт журнала Excellent закрылся, текст интервью печатается по черновику, сохраненному автором, и скорее всего (незначительно) отличается от официальной опубликованной версии.

Студенты. Как Ваша работа хранителем рукописного фонда Музея кино влияет на творчество? Были ли какие-то особенно значимые находки, которые повлияли на темы, сюжеты, образы героев?

Е. Долгопят. Все влияет, и работа в Музее, и жизнь в Подмосковье, и песня попрошайки в электричке, и пейзаж за окном, и друзья, которые всегда со мной. Всё на свете. В Музее я работаю с 1994 года, почти сразу после ВГИКа. Сначала трудилась лаборантом в библиотеке, потом (с 1995) – в рукописном отделе. Тридцать лет. Больше всего люблю письма (не раз в том признавалась). У нас есть фонд Изабеллы Германовны Эпштейн (1925–1986; биолог по специальности, редактор-переводчик отдела по международным связям Союза кинематографистов). В этом фонде (помимо прочего) хранятся письма. Семейный архив, в котором отразился весь XX век. 1800 писем (я сейчас сверилась по нашей базе данных). Несколько лет я разбирала эти письма, описывала. Несколько лет моей жизни вместе с ними. Для меня эти послания – роман. Его писали множество авторов, я слышу их голоса. Там столько сюжетов! Я подготовила немало публикаций по фонду Изабеллы Германовны. Нашла письма зрителя «Пиковой дамы» Якова Протазанова. 1916 год. Премьерный показ. Большую подборку писем времен Перовой мировой войны напечатала в «Новом мире» в 2014 году (к столетию). И еще много чего было сделано, и в «Киноведческих записка», и в уже несуществующем «Кинографе».

Перескажу один из сюжетов, которые я вычитала из писем (пересказ привожу по публикации в «Новом мире»): «…Этя влюбилась в революционера, он был арестован, ему грозила каторга, Этя собиралась на каторгу вместе с ним. Ее мать находилась на грани помешательства, как вдруг Этя встретила молодого человека, в которого была влюблена задолго до встречи с революционером. (По иронии судьбы именно мать разлучила с ним Этю.) То ли прежняя любовь воскресла, то ли Этя увидела нежданный выход из тупика, в который сама себя загнала, – не мне судить. Как бы то ни было, Этя не поехала на каторгу, а вышла замуж за прежнего возлюбленного, Михаила Тауба. <…> 24 октября 1944 года из Вильнюса Э. Столицкая прислала Евгении Абрамовне Эпштейн, вдове Германа Вениаминовича, послание на двух почтовых карточках. Она сообщала о судьбе родных, остававшихся в Вильнюсе во время Второй мировой войны. В частности, она писала: «Таубы все трое покончили самоубийством еще до гетто».» Вот так. Сюжет для романа. Который я не написала. Потому что он уже написан. Или по другой какой-то причине.

Студенты. Вы больше работаете с жанрами малой прозы. С чем это связано? Нет ли желания написать большой роман?

Е. Долгопят. Роман написать не умею, не дано. Увы. Видимо, это связано с моим образом жизни, с характером.

Студенты. Как Вы относитесь к критике? Были ли моменты, когда критика заставила Вас иначе посмотреть на свои работы?

Е. Долгопят. Люблю, когда хвалят. Огорчаюсь, когда ругают. Бывают интересные (для меня) интерпретации моих рассказов. Взгляд со стороны (со стороны умного читателя) всегда открытие.

Студенты. Иногда Вы в социальных сетях делитесь своими наблюдениями, возможно, фрагментами будущих рассказов. Считаете ли Вы цифровые форматы (блоги, соцсети) новой формой бытования вариантов, заготовок, набросков художественного текста?

Е. Долгопят. Для меня это что-то вроде дневника, который пишется всем на обозрение. Это жажда диалога, обратной связи. Наверное. Отчасти. Плюс желание немедленно поделиться находкой (наблюдением, сюжетом, рассказом).

Студенты. Почему Вы считаете, что именно «повесть» – наиболее подходящее жанровое определение для произведения «Лед»? Вкладываете ли Вы что-то особенное в авторское определение жанра?

Е. Долгопят. Наверное, можно было бы назвать и рассказом. Довольно длинным (для меня). Но мне захотелось, чтобы была повесть. Мне показалось это уместным.

Студенты. Почему в качестве эпиграфа к повести Вы выбрали фрагмент комментария из Интернета к «Фаусту» И. В. Гёте?

Е. Долгопят. «Мастер и Маргарита» начинаются с эпиграфа из «Фауста» про «…часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Я поначалу думала найти для своей повести что-то другое из «Фауста». Что-то, подходящее мне. И вдруг наткнулась на этот отзыв. И поняла, что лучшего эпиграфа быть не может. Почему это лучший (для меня) эпиграф, математически объяснить (доказать) не могу. Человек написал: «Это читать невозможно!». Нашел нужным это написать. Как пройти мимо?

Студенты. Почему Вы озаглавили произведение «Лёд»? Можно ли говорить о намеренном диалоге с другими писателями (например, В. Сорокиным), у которых тоже есть тексты с таким названием?

Е. Долгопят. Я не задумывала диалог, но уверена, что его можно «вычитать». Всё связано в нашем мире. Чего не коснешься – получишь отклик.

Студенты. Как Вы определяете жанр повести «Лёд» и где, по-вашему, проходит грань между реальностью и фантасмагорией?

Е. Долгопят. Реализм. Сказка. Всё вместе. Всё сплетено. Одно без другого не существует. Про реальность. А что это такое, реальность? Вы знаете, как устроен мир? Я – нет. Вчера говорили, что Земля стоит на трех китах, завтра – не знаю, что скажут завтра. Я про обыденность-то мало что понимаю. Что уж говорить о реальности.

Студенты. Как Вы оцениваете текущее состояние современной русской литературы? Есть ли какие-то новые тенденции или авторы, которые, по Вашему мнению, особенно интересны и заслуживают внимания?

Е. Долгопят. Про тенденции надо спрашивать специалистов. Я люблю Дмитрия Данилова, Романа Сенчина, Леонида Юзефовича, Юрия Буйду, Катю Златорунскую, Андрея Дмитриева, Дениса Драгунского. Сейчас читаю новую книгу Елены Холмогоровой «Недрогнувшей рукой», с восторгом. Люблю Александра Мелихова, Афанасия Мамедова. А скольких я не читала, или читала невнимательно! Много интересного пишут современные писатели. Правда. Каждому хорошему писателю желаю самого лучшего читателя. Тогда рассказ (повесть, роман) оживет.

Студенты. Как Вы относитесь к использованию нейросетей и искусственного интеллекта для генерации текстов и творческих произведений? Могут ли они быть полезными инструментами для писателей? Может ли, по Вашему мнению, искусственный интеллект когда-нибудь полностью заменить художника?

Е. Долгопят. Нормально отношусь. С любопытством. Конечно, может. Если будет болеть, любить, голодать, плакать, бояться, мучиться, восхищаться, умирать. Если жизнь и смерть станут для него не абстракцией. Каким образом станут? Понятия не имею. Может быть, это будет что-то вроде имитации (жизни и смерти). Может быть, мы с вами – имитация (живых существ). Столько умнейших людей размышляли на эти темы, вряд ли я могу добавить что-то новое.

Я окончила школу в городе Усть-Каменогорске в 1981 году, прилетела в Москву, подала документы в МИИТ на факультет прикладной математики. У меня была золотая медаль, для поступления в вуз мне требовалось сдать только один экзамен, но сдать на отлично. Я получила пятерку.
А что творилось у меня в голове? Что я любила или что хотела любить? Чего боялась?
Боялась я смерти. Которую понимала как прекращение собственного существования, как полное абсолютное ничто. Это не то, что вы просыпаетесь и лежите в кромешной тьме и тишине. Никак нет. Вы не просыпаетесь. Вас нет. А если кто-то где-то и помнит о вас, воскресить вас не в состоянии. Хотя бы потому, что помнит все-таки не вас, а кого-то другого. Вы, в лучшем случае, — источник его воспоминаний. Пища для них. Мои воспоминания о самой себе не исключение.
Я пытаюсь воссоздать саму себя, но воссоздаю кого-то другого.
Да ладно. Не важно.

До института была школа, там-то все и началось.
Я училась в девятом классе вполне приличной школы вполне благополучного города (если не считать выбросов титана-магниевого и свинцово-цинковых комбинатов) во вполне хорошей семье (от которой я страстно мечтала оторваться и зажить отдельной, самостоятельной, только мне принадлежащей жизнью), когда на телеэкраны вышел пятисерийный фильм «Место встречи изменить нельзя». Голубоватый, мерцающий свет, черно-белые тени. До сих пор меня удивляет, что фильм на самом деле цветной. Цвета кажутся лишними. Мешают встрече. Кого с кем? Одного призрака с другим.
Смотрели мы всей семьей, то есть я, мама и папа. Вечером, часов, наверное, в семь или чуть позже начинался сеанс. Я ждала с нетерпением. Прежде ни один фильм меня так не поглощал. Точнее, поглощал меня его главный герой — Глеб Жеглов. Да что там меня, Глеб Жеглов поглощал и Володю Шарапова, и Маньку Облигацию, и всех прочих действующих лиц. В каком смысле поглощал? Притягивал и не отпускал, вот в каком. Если считать всех персонажей фильма планетарной системой, то Жеглов — ее солнце (свет) или — черная дыра (тьма). Зритель во время просмотра (и какое-то время после) — тоже одна из планет той же системы, находится под воздействием излучения этого героя. Я бы даже сказала, что все мы, и я-зритель, и Груздев, и Петр Ручечник, и все-все-все существуем лишь постольку, поскольку он существует.
В пятой серии Жеглова показывают мало. Шарапов действует один, становится сам по себе, но сам по себе он мне-зрителю был неинтересен, пятая серия казалась мне фальшивой, за исключением сцены, в которой Жеглов убивает беглеца. Становится на моих глазах убийцей.

А еще Жеглов поглощал время. 1979 год исчезал, а мы все оказывались в 1945-м. Одна война закончилась (Гитлер капут), другая война продолжается (бандитам раздолье), и конца ей не видно. Война за будущее, которое в фильме зовется эрой милосердия. То ли рай, то ли коммунизм. Никак не достижимый.
Я-зритель 1963 года рождения побывала в 1945 послевоенном году, я прожила в нем не семьдесят две минуты (длительность серии), не пять раз по семьдесят две (по числу серий), — но целую и неделимую жизнь. Я стала оттуда родом.
Не далее как вчера, 2 декабря 2025, в переходе с Чистых прудов на Тургеневскую я услышала «Рио-Риту». Играл музыкант. Та-та, та-та рита, та-та-та, та-та рита… Песня из моей жизни до моего рождения. Напоминание не о фильме, напоминание обо мне.
А еще герой Высоцкого поглощал смерть. Наверное, поэтому так уставал. Даже произнес в одной из серий: устал я. Как будто не по сценарию, нечаянно. Смерти не было, когда он был. Даже когда он — убийца. Речь не о смерти персонажа, речь о моей невыдуманной и неизбежной смерти. О моем ничто, нигде, никогда. О той бездне, к которой я приближаюсь. Вот ее-то и нет, пока Жеглов есть. Пока он закуривает или говорит Шарапову: ну и рожа у тебя. Или нажимает на курок. Такой парадокс.
Фильм закончился, но не стал для меня-зрителя прошлым. Еще долго он оставался для меня живым, дышащим. И желанным.
Я понимаю, мне кажется, даже тогда понимала, в мои 15 лет, что фильм этот мало чего стоит без вот этого поглощающего время и смерть человека.
На меня только один герой тогда произвел подобное впечатление. Печорин. Герой нашего времени. Герой любого нашего времени. Которое наше, того и герой. Девятнадцатый век или двадцатый, или двадцать первый.
А теперь про песни.
Тогда, в 15 лет, я не слышала ни одной. Мама сказала, что этот актер поет, наверное, она слышала. Ну, поет и поет, меня Жеглов интересует, не он. Но и Жеглов, как оказалось, пел и на пианино себе подыгрывал. Куда ушел ваш китайчонок Ли… (а потом этот Ли вдруг возвращается) ...лиловый негр вам подает манто.
Чьи это слова? Вертинского? Высоцкого? Жеглова? Думаю, что Жеглова. Он и слова себе присвоил, и голос. Такой уж персонаж. Тем более что для меня тогда не существовали ни Вертинский, ни Высоцкий.

Лето 1980 я провела в Муроме у бабушки. Решала задачи из журнала «Квант», вот и вся забота; наслаждалась летом, солнцем. Вечерами собиралась компания, играли в лото. По субботам ходили в баню, или в железнодорожную, или в заводскую. Зрели яблоки в саду, спела вишня. Поспели вишни в саду у дяди Вани… — слышала я и такую песню из чьего-то окна, а песен Высоцкого то ли не слышала, то ли пропускала их мимо ушей. И о смерти его 25 июля 1980 ничего не знала. Во всяком случае, не помню, чтобы знала. Свет и тепло помню. Парк над Окой. Понтонный мост, по которому мы ходили на тот берег и там на песке загорали, а река текла, и солнце светило. Последнее лето моего затянувшегося детства. Последнее лето Владимира Высокого.
Его хоронили, а я сидела на лавочке под яблоней, читала, к примеру, «Грузинские народные новеллы» или, может быть, «Ниву» — подшивку за 1912 год; она до сих пор жива. Свет падал на страницу сквозь листву.

И вот я нахожу себя в Москве в 1981 году. В комнате на пять человек. Я слушаю магнитофонные записи, я во власти голоса и слов, живого голоса и живых слов.
Я хожу по городу, который его помнит. Шаги Высоцкого еще звучат, и мне кажется, звучат они не только в моем воображении. Да, та Москва, которую я застала, все еще была Москвой Высоцкого. Он ее как будто не покидал. Казалось, можно прийти в театр на «Вишневый сад» и увидеть его на сцене в белом костюме. Или на «Десять потрясших мир дней». И он будет стоять у входа в морском бушлате с гитарой в руках и напевать. Сбывалось, но не совсем. Он не выходил, не напевал, но он присутствовал. Наверное, и актеры это чувствовали.
Да он везде присутствовал. Даже в тех городах, городишках и других населенных пунктах, где при жизни не бывал. Даже в тех домах, где каким-то удивительно образом не слыхали его голоса.
Знаете, я ведь даже узнала его адрес. Тогда это было просто: подходишь к киоску Мосгорсправки и просишь адрес такого-то гражданина. Имя-отчество, фамилия. Хорошо бы год рождения. Как я решилась на такой подвиг, до сих пор изумляюсь. Я была застенчивой до неприличия. Со временем отчасти преодолела. Самое удивительное, мне дали адрес. Адрес человека, выбывшего из списка живых. Так что да, он оставался здесь, в этом городе и мире не только для меня.
Я ездила на Малую Грузинскую, подходила к его дому. Но дальше нет, дальше не ступала.
Я полюбила многие его песни. Блатные (Сегодня я с большой охотою…, Со мною нож…). Военные (…в прорыв идут штрафные батальоны…, …небо его обитель…, Он мне спать не давал…). Комические-сатирические (Ой, Вань, гляди, какие клоуны..., Дорогая передача, во субботу, чуть не плача…). Серьезные (Протопи ты мне баньку, хозяюшка…, Час зачатья я помню неточно…, В гости к Богу не бывает опозданий…). Я помнила каждую интонацию, но слушала вновь и вновь. Потому что каждый раз слышала иначе, не так, как помнилось. Он пел, я слушала и насытиться, остановиться не могла.
Перескажу вам по этому поводу мою любимую сказку из того, читаного-перечитанного сборника народных грузинских новелл. Перескажу, как получится, как помню (или — как забыла).
Царь проиграл одному бродяге на спор столько золота, сколько весит человеческий глаз. Бродяга хранил глаз в особой коробочке, и каким-то чудом глаз оставался живым и смотрел, и от его взгляда всем становилось не по себе. И вот бродяга положил глаз на одну чашу весов, а царь положил пару монет на другую чашу. Глаз перевесил. И сколько бы ни сыпал золота царь, глаз оказывался тяжелее. Всю казну царь опустошил и царство проиграл, остался ни с чем.
Шел, горевал, проголодался, а дядька как раз продает лепешки, горячие, румяные, так и просятся в рот.
«Эх, — думает бывший царь, — хоть бы одну монетку я догадался сберечь».
И вдруг что-то сверкнуло в пыли. Бывший царь наклонился и увидел под ногами золотую монету, подобрал ее, поцеловал, подошел к торговцу и вдруг увидел: невдалеке сидит нищий старик и плачет. Пожалел бывший царь старика и отдал ему монету. Нищий сказал:
— Мне деньгами не поможешь, но за доброту спасибо, вот тебе твоя монета, вернись во дворец, сыграй с бродягой еще раз, только прежде чем класть глаз на весы, покатай его в земле.
Бывший царь поклонился нищему, взял свою монету, вдохнул побольше сытного, пахнущего лепешками воздуха и отправился во дворец.
Бывший бродяга согласился сыграть еще раз, но предупредил:
— Если на этот раз проиграешь, станешь моим рабом на веки вечные.
— А если выиграю, — сказал бывший царь, — ты вернешь мне казну и царство, а тебя прогонят из моей страны с позором.
Бывший бродяга взял монету, рассмотрел внимательно, нет ли подвоха, бросил на одну чашу весов, вынул глаз из коробочки, хотел положить на другую чашу, но бывший царь его остановил:
— Ты мою монету держал в руках, дай и мне подержать в руках этот глаз.
Бывший бродяга подумал, решился и отдал бывшему царю глаз, который смотрел так яростно, как будто не смотрел, а кричал. Бывший царь вынул из кармана заранее набранной в него земли, положил на нее глаз и покатал. Тот погас и стал смотреть равнодушно. Бывший царь положил глаз на весы. Теперь он не весил ничего.
Это был глаз очень жадного человека, и только сырая земля смогла утолить его страсть к золоту.
Простите за пространное отступление, но оно мне кажется важным, чтобы понять кое-что про страсть вообще, ведь не каждому случается ее пережить. Страсть подчиняет себе человека. И это не всегда сладостное подчинение, от которого нет охоты освобождаться.
Но мне охоты освобождаться от моей страсти не было. Я ее любила, утоляла и не могла утолить. Эта жажда сильнее смерти, пока она тобой владеет, твой взгляд остер, слух тонок, ум глубок, короче — ты жива.

Я смотрела все фильмы с его участием (в Москве полно кинотеат­ров, где-нибудь что-нибудь да покажут).
Запомнился кинотеатр на стадионе «Лужники», долгая к нему дорога от метро. Пустое безлюдное пространство, которое надо преодолеть. Как будто я оказалась в далеком будущем на заброшенном космодроме. Ледяной ветер, голый асфальт. Кратер стадиона. Фильм оказался безобразным. Черно-белая иностранная жизнь, но не изысканно черно-белая, а грубо намалеванная, без полутонов. Я даже не о светописи, не о картинке, — о действующих (бездействующих) лицах. Плохие — черные, обычные — серые, хорошие — белые. Хорошие все погибли на прошлой войне, все герои, им соответствовать в обыденной жизни невозможно, в обыденной жизни надо уметь не геройствовать, а проскочить между да и нет. Я утрирую, конечно. «Четвертый» — фильм скучный и плоский, вот и все. Но я досмотрела до конца. Не пересматривала, конечно, потому что Высоцкий там не Высоцкий, а так, серая полоса без просвета, примерно как нынешний декабрь.
По правде сказать, меня и хорошие фильмы не могли удовлетворить по части персонажей Высоцкого. И даже прекрасные.
Вот, к примеру, «Короткие встречи» Киры Муратовой.
Люблю этот фильм. Считаю одним из лучших и в советском кино, и в любом другом. Смотрела множество раз. Но не затем, чтобы увидеть Максима, героя Высоцкого, хотя он там вполне к месту; потому что — не к месту. Не вписывается он в обыденность, которая похожа на сон с повторениями одних и тех же фраз, ситуаций. Максим посторонний в этом фильме. В прозе жизни, хотя и поэтической прозе. Может быть, поэтому его и полюбили обе героини? Как некое неподвластное обыденности существо.
Сейчас вдруг подумалось: он ведь и в «Арапе Петра Великого» посторонний, и в «Плохом хорошем человеке», и в «Единственной». Да и в «Служили два товарища».
Вот прямо сейчас не выдержала, нашла «Короткие встречи» в сети и пересмотрела две сцены. Первая — в кафе, на веранде, когда к героиням Киры Муратовой (Валентина Ивановна) и Нины Руслановой (Надя) подсаживается старик, он в шляпе с опущенными полями, совсем не актер (так кажется), ни одной актерской интонации, во всяком случае; живой человек из живой жизни. Говорит он примерно вот что:
— Вас как зовут? Надя? Эх, Надя-Надюша, у меня тоже дочка была, ее звали Надей, ее немцы убили… У нее ноги не было… Это что вы, мороженое кушаете?
— Нет, пирожное.
— Эх, я его не люблю.
Тоже ведь черно-белое кино, а сколько оттенков. Мне чудится, что я дышу тем же воздухом, что и они.
А вторая сцена — финальная. Когда Надя-Надюша накрывает стол на двоих, стол, за которым ей нет места. И стула там только два, с торцов стола, так что мужчина и женщина будут сидеть друг против друга и в некотором отдалении друг от друга. Знаете, на что похож этот стол на двоих, благодаря ракурсу — точке зрения камеры? На кровать, где стулья — ее спинки, а скатерть — покрывало.
Надя расставляет приборы, а посередине стола ставит блюдо с апельсинами. Вот и все, готово.
Она вытаскивает небольшой свой чемодан, а из него — сапоги, переобувается. У самых дверей оборачивается, смотрит вновь на накрытый стол, возвращается, берет один апельсин. Так что и она поучаствовала в этой трапезе, никто из героев, правда, этого не поймет. Да и зачем им это понимать? Был любовный треугольник и нет его. И музыка за кадром этой сцены такая, прощальная. Композитор Олег Каравайчук. И понимаешь, благодаря музыке тоже, что это прощание есть освобождение.
Боже, как это прекрасно.
В «Арапе Петра Великого» Александра Митты тоже выдающийся композитор работал — Альфред Шнитке. Фильм похож на сказку, в нем арап Петра, господин Ганнибал, этакое чудище заморское, красавицы только нет, чтобы его поцеловать и расколдовать. Грустное чудище. Фильм до этой его грусти не дотягивает.
Но бог с ними, с фильмами, не буду же я все их пересказывать, любой желающий может пересмотреть и оценить.

Пришла и ко мне свобода в конце концов. Наверное, почти сразу по окончании МИИТа или даже чуть раньше. Время переменилось, я повзрослела. И вот я уже смотрю на свою страсть со стороны, как на чужую.
Я отработала три положенных года по специальности (программист), поступила во ВГИК на сценарный, окончила, устроилась в Музей кино, который сначала располагался на Красной Пресне, потом ютился на «Мосфильме», а сейчас занимает красивое белое здание на ВДНХ, прямо за прудами.
Кстати, на «Мосфильме» тоже есть музей, их собственный, а в нем, кроме всякого прочего, стоит машина «Фердинанд» (как подсказывает мне интернет, автобус марки ЗИС-8) — тоже герой «Места встречи…», практически живое существо, на нем ездила группа Жеглова. Ну, а мне довелось по знакомству забраться в кабину «Фердинанда». Очень она меня удивила своей малостью, теснотой, неуютом.
После работы я шагаю от музея к Арке главного входа ВДНХ, шагаю по окружной дороге, по левой ветке, чтобы не в толпе, из динамиков раздаются песни, очень часто из прежних, советских времен. Иногда поет Высоцкий. Совсем недавно: «Дом хрустальный на горе для нее…» Дом для нее, а песня для меня.

P.S. Я ошиблась в названии фильма Митты (правильное название: «Сказ про то, как царь Петр арапа женил»). Ошиблась потому, что Высоцкий играл именно Арапа Петра Великого, а не сказку про женитьбу, которую играли все остальные.