Книги

Елена Долгопят - автор пяти сборников рассказов.
Дебютная книга "Тонкие стекла" вышла в 2001 году в Екатеринбурге и была тепло встречена критикой. Следующие книги ("Гардеробщик", "Родина", "Русское", "Чужая жизнь"), хотя и не становились бестселлерами, но неизменно оказывались на полках ценителей современной русской прозы.
Здесь вы найдете подробную информацию о каждой книге Елены Долгопят. Кроме того, ниже представлена информация о коллективных сборниках (в том числе на других языках), в которых публиковались рассказы Елены.
Авторские книги
Коллективные сборники
БЕЗ ОЧЕРЕДИ (2021)
"Без очереди" составлен из рассказов и эссе о советской эпохе. Время действия — молодость, место — одна шестая часть суши.

Издательство: АСТ, Редакция Елены Шубиной
Серия: Москва: место встречи
ISBN: 978-5-17-137571-3
Год издания: 2021
Твердый переплет, 521 с.
Возрастные ограничения: 16+

В книгу вошел рассказ Елены Долгопят "Печальный герой".

Подробно ознакомиться с изданием и купить можно в Лабиринте
НАД ПРОПАСТЬЮ В ПОКОЛЕНИЕ (2020)
Сборник прозаических произведений, объединенных общей темой - проблема отцов и детей.

Издательство: СПБ: АВРОРА
Серия: Библиотека журнала «Аврора»
Составитель: Панограф А.
ISBN: 978-5-6042889-8-6
Год издания: 2020
Переплет, 448 с.
Возрастные ограничения: 16+

В книгу вошел рассказ Елены Долгопят "Ваня" (7-я часть в цикле рассказов "Дети")

Подробно ознакомиться с изданием и купить можно в Лабиринте
21: Russian Short Prose from the Odd Century (2019)
Язык издания: английский
Составитель: Mark Lipovetsky
Издатель: Academic Studies Press
Год издания: 2019
ISBN: 9781644690611, 9781644690550
Страниц: 318

В книгу вошел рассказ Елены Долгопят "The Victim" (Потерпевший).
Переводчик: Jason Cieply
Ord&Bild, № 5, 2007,
Ryska Hjärtan
Язык издания: шведский
Составитель: Kajsa Öberg Lindsten
Издатель / издание: журнал Ord&Bild
Год издания: 2007, № 5
ISSN: 0030-4492
188 стр.

В книгу вошел рассказ Елены Долгопят "Tunna glas" (Тонкие стёкла).
Переводчик: Kajsa Öberg Lindsten
La Prose russe contemporaine : nouvelles choisies (2005)
Язык издания: французский
Составитель: Елена Шубина
Издатель: Fayard
Год издания: 2005
ISBN: 9782213624198
Страниц: 550

В книгу вошел рассказ Елены Долгопят "Deux sujets pour un mélodrame" (Два сюжета в жанре мелодрамы).
Переводчик: Laure Troubetzkoy
вернуться
Елена Долгопят. Печальный герой
Без очереди, 2021, с. 363-370
Одним из самых печальных героев той страны, которая звалась Союзом Советских Социалистических Республик, мне представляется Геннадий Шпаликов, поэт, сценарист и режиссер. Талантливый, подтянутый, легкий, обрюзгший, погасший, постаревший. Он покончил с собой в 1974-м тридцати семи лет от роду, Мне казалось и кажется, что после смерти он осужден был скитаться по Москве, которая давно стала ему чужой, которая давно стала ему пустой, а когда-то была полной света, когда-то любой ее прохожий был ему брат.

Я приехала в Москву в 1981 году, поступила в институт, училась, влюблялась, бродила по ветреным улицам. Как-то раз в позднем и синем, как в песне Булата Окуджавы, троллейбусе я увидела мужчину в сером пальто, из воротника торчала тонкая шея. Мужчина сидел у окна, щетина проступала на его опухшем нездоровом лице.

Водитель объявила:

— Конечная.

И отворила двери.

Я поспешила к выходу. Мужчина не двигался.

Я спрыгнула на асфальт и обернулась. Мужчина по-прежнему сидел во все еще освещенном троллейбусе. Водитель не кричала ему, как следовало бы:

— Конечная! Выходите! Троллейбус идет в парк! Нет, не кричала, не вызывала милицию.

Закрыла двери и укатила, увезла.

Она его не видела, — так я подумала.

Он для нее — призрак, — так я догадалась.

И значительно позже, в другой Москве, в другой стране, в другом времени, я вдруг поняла, что этот призрак был Шпаликов. И отчего-то мне привиделась очередь в кафе "Прага" все в том же 1981 году, в середине ноября, после шести вечера, после рабочего дня.

Наполовину застекленные двери, большие окна, яркий свет. Ожидание, толпа ожидающих на сером асфальте, в асфальтовой чаше перед "Прагой". Кто-то выходит, и, значит, столик свободен, скоро швейцар отворит дверь и впустит несколько человек в тепло и свет.

За один столик сажали и незнакомцев — заполняли все места, уплотняли. И, конечно, пройти без очереди было невозможно, не пустят. Но перед молодым человеком в сером расстегнутом пальто, без шарфа, без головного убора, очередь расступилась. Никто не возмутился, не воспрепятствовал. И он отворил тяжелую солидную дверь и вошел в предбанник. И швейцар скользнул по нему равнодушным взглядом, не сказал:

— Куда вы, к кому?

И не сказал:

— Здравствуйте, приятно вас видеть.

Ничего не сказал, пропустил мимо, не заметил.

Молодой человек приблизился к гардеробу, но пальто не снял. Постоял тихо (да он и возле очереди стоял так же точно — тихо), разглядывая всех с печальным любопытством, как будто что-то грустное знал про всех, что-то предстоящее каждому невеселое. Или то, что ему казалось невеселым. А ему, пожалуй, все казалось невеселым, этому молодому человеку. И никуда он не спешил, не торопился.

Он долго смотрел, как люди подают номерки и берут пальто, как одеваются перед зеркалом, уставившись сурово на свои лица в зеркальном стекле. Расправляют шарфы, застегиваются на все пуговицы, надевают мохнатые шапки. И, уже сытые, пахнущие едой и теплом, направляются к дверям, на выход, в серый ноябрьский вечер с промозглым ветром. Как будто из преисподней явился этот ветер, мигом выстудит, выудит тепло и воспоминания о тепле. И точно не было этого вечера в уютном кафе, изучения меню, карандашика официантки, чиркающего в книжечку. (Кто и когда еще за вами записывал? Только здесь.)

Молодой человек стоял и смотрел.

Кто-то только что вошел и расстегивал пуговицы негнущимися промерзшими пальцами. Шапку заталкивал в рукав пальто, а во второй рукав заталкивал шарф, и это пальто с толстыми набитыми рукавами как будто и не пальто, а кукла, еще не до конца готовая.

Пальто сдавали, гляделись испуганно в зеркало, приглаживали наэлектризованные волосы и робко шли в зал.

Молодой человек, соскучившись, видимо, стоять, тоже направился в зал. Его никто не остановил и не спросил, отчего он идет в пальто. Посторонилась официантка, давая ему дорогу, но, если бы ее спросили через секунду, видела ли она его, она бы не вспомнила. Что бы он ни делал, этот молодой человек, внимания он к себе не привлекал.

Он и в зале постоял, располагая, видимо, неограниченным временем. Сунул руки в карманы. И не жарко ему было, и не холодно. Тонкая голая шея торчала из колючего серого ворота.

В центре зала на особом возвышении, на огромном серебряном блюде стояла "Прага" — знаменитый шоколадный торт, нарезанный уже на куски. И каждый кусок — в прозрачной бумажке, каждый — с острым носом, как шоколадный корабль.

Брали "Прагу". Брали прозрачные бульоны, а к ним — горячие слоеные пирожки с мясом. И лангет брали, и омлет, и ели, и беседовали, и знакомились с незнакомцами, и всё тихо, чинно под шорох шагов и стук ложек и вилок, а музыки никакой не звучало в кафе "Прага" в этот еще не поздний час в те давние времена.

Молодой человек приблизился к одному столику, приблизился к другому, увидел свободное место и сел. Никто не обратил на него внимания. Разговор продолжался. Интимный разговор, тихий. О том, что надо уже решать вопрос. Либо разводиться с той, либо расставаться с этой, что уже невозможно всё вместе.

Двое мужчин разговаривали между собой. Третьей, сама по себе, сидела с ними старушка в розовом берете на седых кудрях, ела "Прагу" алым ртом. И маленькая чашка с черным, как черная ночь, кофе стояла рядом, маленькая белая чашка с золотым ободком. Мужчины разговаривали негромко.

Разводиться — расставаться.

Белые кудри старухи, и черные отверстия ее зрачков.

Сидят за столиком люди, отстояв очередь в серой асфальтовой чаше на промозглом ветру. Мужчина неуверенно берет нож и вилку, режет лангет на куски, сочный лангет, горячий, а разговор даже не по кругу, а так — из угла в угол.

Старушка допивает кофе и сидит смирно, слушает ли чужой разговор — неизвестно. Черные отверстия зрачков смотрят.

Мужчина жует мясо.

Разводиться — расставаться.

Молодой человек смотрит на них всех с грустью. Подбирает кусочек хлеба с белой скатерти и жует. Столик у самого окна, у большого стекла. Ночная улица за стеклом, Арбатская площадь. Кинотеатр "Художественный", он не виден, но он есть, он рядом.

Молодой человек сидит на стуле, сгорбившись, чуть отодвинувшись от стола, чуть в стороне.

Мужчины высматривают официантку, машут ей, вынимают бумажные деньги.

— Я расплачусь.

— Я расплачусь.

Каждый готов. Официантка кладет счет. И старушка просит свой счет и вынимает из ридикюля маленький мягкий кошелек.

— Платим по счетам, — кто-то из них это говорит — в шутку.

Все они уходят, и молодой человек остается за столиком один.

Никто его не гонит, никто не спрашивает, зачем он здесь.

Официантка уносит приборы, стелет новую скатерть, разглаживает складки. К столику подходят четверо, и молодой человек поднимается, уступает место.

Он подсаживается к кому-то еще, он переводит взгляд с одного лица на другое. Никого его взгляд, порой долгий, не тяготит. У него вообще долгий взгляд. Он любит его задерживать: на лице, на хлебной крошке, на стеклянном блике. Времени у него много, не убывает.

Столики стоят пустые, народу все меньше, ночь близится, скоро закрытие, "Прага" съедена. Он один в зале, официантки ушли.

Он шагает освещенным коридором в кухню. Посудомойки домывают посуду. Он останавливается и смотрит на сверкающие капли.

— Снег-снег-снег, — говорят посудомойки.

Он увязывается за ними до метро.

Они спешат в подземелье к последнему поезду. Он смотрит им вслед.

Снег-снег-снег.

Он бредет по ночному городу.

Женщина его обгоняет. Он прибавляет шаг, она оглядывается, равнодушно скользит взглядом. Она не боится его, она его не видит.

Он идет с ней рядом, заглядывает ей в лицо.

Она долго ищет ключ в большой сумке. У сумки надорван ремень. Женщина говорит вслух:

— Уже рвется.

Молодой человек стоит у стены и смотрит в подъездное окно. Снег на их обуви тает.

Он проскальзывает вслед за женщиной в отворенную дверь.

Она устала. Стягивает сапоги, проходит в комнату. Опускается на диван. Старый, продавленный, пружины вздыхают. Она расстегивает на пальто пуговицу за пуговицей; пальцы у нее опухшие, красные.

Сидит на диване под жидким электрическим светом. Молодой человек шагает по квартире. Рассохшийся паркет скрипит под его ногами. Но женщина не слышит.

Молодой человек останавливается возле серванта, смотрит на хрустальную вазу за стеклом. Рассматривает фотографию, приставленную с той стороны стекла; мужчина и женщина на снимке.

Молодой человек трогает занавеску; на занавеске рисунок — серебряные круги.

Молодой человек стоит у темно-зеленой стены и наблюдает, как женщина снимает юбку и колготки.

Она берет со спинки стула пестрый домашний халат. Одной пуговицы у халата недостает.

Женщина уходит на кухню. Молодой человек остается в комнате. Времени у него вагон, вагоны, огромный состав, не пройти из конца в конец, не дождаться, когда проедет. Он слышит, как женщина чиркает на кухне спичкой, и, опустив голову, смотрит себе под ноги.

Он выбирается на площадку, захлопывает за собой дверь.

В переулке замирает вдруг у окна, в котором вспыхивает свет. Смотрит на движущихся в светящемся квадрате людей.

Мужчина в военной форме направляется к машине. Ладонью в кожаной перчатке стряхивает с капота снег.

Молодой человек подходит к его машине, отворяет заднюю дверцу и забирается в холодное нутро, оно согреется очень скоро.

Машина увезет молодого человека далеко за город. Он заночует на старой, заброшенной даче, которая знавала лучшие дни. Он помнит. Он слышит на старой даче прежние голоса. И свой собственный прежний голос он тоже слышит.

Я думаю, я надеюсь, ныне мытарства Шпаликова завершены. Нет той страны, в которой он родился и поначалу пригодился. Он всем был нужен и всеми был любим. Но время повернуло в темные воды, они его поглотили.
Made on
Tilda