ЗВУКИ

Владимир собирал звуки. Записывал, а записи хранил. Капля срывается, ударяется о карниз, – этот звук. Или человек храпит. Один так, а другой иначе. Голоса всякие, разговоры. Стуки-перестуки, скрипы, шорохи. Вот расширяют шоссе в тихом когда-то, дачном, месте, в сорока примерно километрах от Москвы. Возводят опоры, на них укладывают бетонные перекладины, они вроде настила для будущей эстакады, – для воздушной дороги, петли. Шум, тарарам. А по шоссе мчатся тем временем машины. Звук на звук накладывается; от двигателей шум, от музыки, – многие водители громко включают музыку, как будто что-то хотят перенастроить в себе или в мироздании… Но, как ни странно, как ни удивительно, в этом никогда не спящем, ревущем мире случаются просветы тишины. Владимир умел их распознать. Или – в сплошном гуле детский голосок, далекий, слабенький; никто не расслышит, а Владимир расслышит, такой у него был дар.
Владимир хотел назвать миг тишины квантом или фотоном тишины, посмотрел в интернете, уже, конечно, кто-то что-то так называл. Тогда он придумал: тонкий просвет. И проверять не стал в интернете, кто и что так уже назвал до него.
Он работал звукооператором на киностудии, но без особого удовольствия. Работа была грубая, тонкости никого особо не интересовали, то ли Владимиру не повезло встретить слышащего (да и видящего) режиссера, то ли они все повывелись за ненадобностью. Тем не менее, Владимира знали и ценили, но большую (или лучшую) часть времени он посвящал хождению по самым разным местам, включая больницы (а в больницах – и морги), торговые центры, парковки, абонентские службы газовых хозяйств, детские сады, стройки, горные реки, реки равнинные и так далее, список можно длить и длить, страниц на сто разогнаться и все-таки упустить тьму мест и обстоятельств. В общем, Владимир бродил по миру и слушал мир, когда тихий, когда громкий, но всегда звучащий. И он эти звуки записывал, как и было сказано в самом начале нашего повествования. Коллекционировал, скажем так. А прибор для записи он сладил сам, использовал телефон (то ли айфон, то ли самсунг, то ли все вместе). Получился чуткий к звукам и к тонким просветам тишины аппарат, уловленные звуки он записывал исключительно точно. С имеющимися в продаже диктофонами не сравнить. Владимир дал своему аппарату имя – Тихон. Так вот, Тихона можно было настроить на дальний, к примеру, звук, игнорируя, обходя, все прочие звуки, близкий шум трактора, к примеру. С телефоном в руках было удобно, никто не обращал внимания, ну стоит человек с телефоном в руках, и что.
Была у Владимира и своя собственная студия, там он со своими уловленными звуками работал, они для него были живые существа, как рыбы, или как насекомые, или как животные, не мертвые, а живые, говорящие и вроде как даже смотрящие. Он их слышал, видел, ему даже казалось, что понимал. Накладывал один звук на другой, менял их сочетание, громкость, тональность. То есть составлял своего рода композиции, которые называл торжественно симфониями, хотя эти композиции оказывались очень коротки.
Студия у него была небольшая, но прекрасно (для его нужд) оборудованная, он ее обустроил своими руками в подвале самого обычного дачного дома. Собственно подвала там изначально не имелось, но был погреб, где бывшие хозяева хранили картошку, морковку, банки с соленьями. Освещался погреб свечой, она стояла в банке из-под майонеза. Поднимаешь крышку, спускаешься по деревянной приставной лестнице, видишь на полочке справа, прямо под рукой, – эта банка и коробок спичек при ней. Затеплишь огонек, возьмешь в руки, осветишь себе путь.
Советского происхождения банка, сохранилась, не разбилась. Владимир, ее не выбросил, а сберег, так она и стояла у него со свечей на полочке в уже оборудованной студии. Погреб он, конечно, расширил, углубил, пять с половиной квадратных метров площадь, потолок – два метра. Компьютер, колонки, удобное кресло. Ничего, в общем, лишнего. А еще в студии можно было отключить всю технику и посидеть в тишине. Тишина эта была почти полной по крайне мере поначалу когда только все отключишь, как будто ты совсем оглох, даже жутковато. Кашлянешь, чтобы удостовериться – слышу. Человек с грубым (то есть обычным) слухом так и пребывал в полной по его ощущениям тишине, а вот Владимир нет он улавливал какие-то вибрации. На самом деле никаких других людей, кроме Владимира, в студии не бывало. И жена туда не спускалась, не любила она маленькие замкнутые пространства. К тому же считала за благо, что у мужа есть сугубо его пространство, его дело, его даже тайна.
Дачу они купили в тихом (относительно тихом, как мы понимаем) месте. Окраина небольшого дачного поселка, поле, роща, можно пешком добраться и до железной дороги (электричка), и до шоссе (автобус). Дачу хотелось им обоим, и Виктору, и его жене Валентине, для отдыха от Москвы. Дом этот старенький им полюбился сразу, едва увидели картинку в сети (объявление о продаже). Действительность оказалась еще лучше. Милее. Небольшой участок возле дома огорожен штакетником (а не глухим железным забором), весь на виду, но и всё на виду. На участке: грядки, кусты смородины, но главное – темная, прекрасная ель, бывшие хозяева дачи говорили, что она сохранилась от старинного леса, когда-то стоявшего, в этих местах. Очень в это верилось. Дом рядом с этой елью казался совсем маленьким, но защищенным (Елью; с большой буквы, да).
Как-то раз всю ночь Владимир сидел в своей студии, перебирал звуки, сочинял симфонии, одна очень удалась, – так ему казалось, слышалось. Там был и скрип двери, Владимир подслушал его нечаянно, зашел в незнакомый подъезд вслед за какой-то компанией; не думал заходить и вдруг зашел, как будто течение его туда понесло.
И вот компания поднимается по лестницам (дом пятиэтажный, без лифта). Владимир стоит внизу, слушает их голоса, шаги, а Тихон записывает.
Голоса, звонок.
Старые дверные петли повернулись со скрипом, почти со стоном, - что-то живое было в их ржавом старческом голосе. Все стихло, а Владимиру страх как захотелось услышать этот скрип вновь, он поднялся на два пролета, (он на слух распознал, откуда исходит звук). Поднялся и позвонил в нужную дверь. Но ее не открыли. Даже не подошли посмотреть в глазок, полюбопытствовать. Неужели он ошибся?
Владимир постоял и ушел. Отступил.
Легким, неслышным шагом спускался со ступеньки на ступеньку и в конце концов услышал заветный скрип, – дверь все-таки открыли. И закрыли вновь. Владимир все записал. Ему казалось, что он поймал в свой аппарат что-то очень важное, драгоценное, уловленный звук станет главным, станет мотивом его симфонии. Сегодня ночью.
Что еще составило эту его ночную симфонию? Детские голоса, он записал их однажды. Малышня гомонила в детском саду, близко к ограде он не подходил, так что голоса оставались далекими. А еще стояла машина, а на гладкой ее крыше лежала черная зеленоглазая кошка, и Владимир записал, как она лежит, ее дыхание и все, что было вокруг. Весь шорох эфира, так сказать. Вот и весь состав его симфонии. Знаете, как на упаковке с продуктами пишут состав: «Мука пшеничная хлебопекарная высшего сорта, дрожжи…» Примерно так.
И вот настала ночь (мне это напоминает Декстера, его «ту самую» ночь).
Владимир пробовал варианты, перебирал, слушал в наушниках и через динамики. В конце концов что-то такое он почувствовал, какую-то неочевидную гармонию, в этих звуках. Как будто волшебный ключик повернул в нужную сторону.
Он поднялся из своего бункера (можно и так назвать), увидел, что уже утро, раннее, светлое.
Валентина варила на завтрак овсянку. Посмотрела на него, сказала:
– Какой ты бледный, Володя, прямо оживший мертвец, тебе отдыхать надо.
– Я отдыхаю. Ты послушай, что у меня вышло сегодня, послушаешь? Через наушники. Чтобы ничего постороннего. Закрой глаза. Закрой.
Он включил запись. Длительность – три минуты. Не так чтобы много, но и немало. Поначалу тихо, странно, потом вступают детские дальние голоса, потом кошачий то ли вдох, то ли выдох, потом этот жалостливый скрип.
Она слушала и улыбалась. Он смотрел на нее и улыбался.

Они познакомились за десять лет до этого летнего утра.
Дело было в Москве. Владимир шел по улице, его мучила головная боль, в небе стояли темно-синие тучи, обещали дождь.
Он шел по улице после долгого рабочего дня в студии звукозаписи. Озвучивали сериал, в основном, бесконечно повторяющейся музыкально фразой, исполненной на аккордеоне. Не самый плохой звук, но очень уж назойливо лез в уши. И вот под тучами у Владимира разболелась голова. Таблеток при себе не оказалось, пришлось зайти в аптеку.
Небольшая аптека с одним окошком. Мужчина, скорее всего, мигрант, склонялся к нему. Владимир остановился в паре шагов от мигранта. Тот объяснял в окошко:
– Голова.
Так он говорил и касался своего лба.
Наверное, у него тоже болела голова. Брат.
Лица брата Владимир не видел, но представлял, что лицо бледное. Смуглое, но бледное, а под глазами – темные круги.
Женщина-фармацевт терпеливо говорила, что не может подобрать лекарство, ведь голова болит от многих причин. Высокое давление или низкое, или спазм.
Голос ее показался Владимиру чудом. Он слушал и излечивался. То есть сам голос этой женщины оказался для Владимира лекарством. А что же мигрант? Он по-прежнему повторял:
– Голова. – И касался длинными, коричневыми пальцами своего лба.
Женщина подала ему аспирин и парацетамол; вдруг что-нибудь да поможет. Он ушел.
– Я вас слушаю, – произнесла женщина.
Внешность у нее была не особо привлекательная, но и не дурная. Самая прекрасная внешность на свете при таком-то голосе. Он – главный, все прочее на его фоне должно померкнуть.
– Я вас слушаю, – повторила она.
– И я вас, – откликнулся Владимир. – Всю жизнь готов слушать. Выходите за меня замуж.
Она рассмеялась прекрасным смехом.
Он сказал:
– Я буду вас ждать у дерева, у старого тополя, он растет у входа. Я там буду стоять, пока вы не подойдете. Каждый день буду стоять и ждать.
Он вышел из аптеки, встал у дерева. Голова не болела, на душе было празднично.
Она появилась через несколько часов, когда закончился рабочий день. Владимир пригласил ее в кафе, она отказалась. Позвала к себе домой, обещала вкусно накормить.
– Я живу отсюда в двух шагах, милое дело.
Десять лет они прожили вместе.
И еще десять. И еще пять. Детей не было, не удавалось Валентине забеременеть. Так что когда она умерла, он остался совсем один. Голос Валентины Владимир слушать боялся. Иногда ему снилось, как он спускается в свое убежище, включает запись ее голоса, но ничего не слышит. Ти-ши-на.
И вот однажды он поехал из Москвы на большом рейсовом автобусе до своего дачного поселка. Ехать около часа, если без пробок, и пробок не случилось, автобус летел по большому шоссе.
Впереди сидели очень уже пожилые женщины, он их не видел, но слышал. Одна из них беспрерывно спрашивала другую:
– Где мы едем?
Другая отвечала:
– Скоро будет синяя церковь, вот она, видишь. Синяя.
И вновь обеспокоенный голос:
– Где мы?
И ответ:
– Река Клязьма.
И вновь:
– Где мы?
Потерянный этот голос очень напоминал голос Валетины. Правда, никогда Владимир не слышал ее голос потерянным. Но вот теперь, в летящем автобусе, слышал. Он очень хорошо представлял, что женщина едет как бы в полной тьме и потому ей страшно, а ее спутница едет ясным днем и все ей привычно и даже скучно, – обычный мир за окном, сто тысяч раз виденный. Она слышала:
– Где мы?
И отвечала терпеливо голосу из тьмы.
Владимир сошел с автобуса раньше женщин. Посмотрел ему вслед и побрел на свою дачу по грунтовой дороге (ответвление от шоссе). Участок зарос, Владимир его совсем запустил. Постоял на дорожке, послушал неумолкаемый гул машин. Вошел в дом. Поставил чайник. Посидел с кружкой черного чая, но так и не отпил ни глотка, сидел в забытьи. Уже в сумерках спустился в студию, включил компьютер, нашел запись голоса Валентины, выбрал наугад одну из многих. И Валентина сказала ему:
– Обещали дождь.

________________
*рассказ опубликован в ВК Елены Долгопят (18.05.2026)