Молодой человек, тихий, скромный, вежливый, ответственный, возвращался с работы на автобусе. Из центра на окраину, никак не меньше сорока минут езды, а то и больше. Час поздний, народу мало. Последний рейс. Антон, так звали молодого человека, задержался на работе, доводил до ума программу. Он трудился в банке, зарабатывал очень неплохо, и мог бы, конечно, спокойно добраться до дома на такси, но остановка была напротив входа в банк, и автобус как раз подкатил к ней, и так уютно светились окна, и так немного было внутри пассажиров, что Антон взял и вошел в открывшуюся дверь. Вроде как нечаянно.
Но не пожалел. Устроился удобно, проверил почту в телефоне, а потом спрятал телефон, сидел и смотрел на освещенные огнями столичные улицы. Очень был хороший автобус, чистый, нешумный, хотелось даже сказать деликатный. Или – предупредительный; имею в виду оповещения на табло о текущих и следующих остановках и те же оповещения, но голосом, приятным и внятным. Ночная эта езда без пробок, с недолгими остановками, умиротворяла. Антон отдыхал. Он написал жене Варе, что уже едет и скоро будет, она не ответила. Наверное, уснула. Варя была жаворонок, засыпала рано; могла уснуть перед телевизором, в театре, в общественном транспорте (не раз проезжала остановку). Да вот еще, к сведению читателя: Варя была беременна, на восьмом месяце.
Остановка такая-то, – сказал приятный голос.
И уточнил: конечная.
Антон поднялся и подошел к двери. Кроме него в автобусе была только одна пассажирка, тоненькая девушка, лет, наверное, двадцати, может быть, чуть больше. Она тоже подошла к двери. Она вдруг обратилась к Антону слабеньким голоском:
– Простите, пожалуйста, не могли бы вы меня проводить, я живу недалеко, но боюсь через парк идти, а другой дороги нет.
Парк, к слову сказать, здесь был прекрасный, из-за этого парка (воздух, прогулки с будущей дочуркой) они с Варей и купили квартиру в новехонькой башне. Плюс подземная парковка. Сам Антон машину не водил, не любил, хотя на права сдал, так, на всякий случай. А вот Варя водила хорошо, аккуратно. Метро, кстати, было рядом с их башней, и приличный торговый цент, и новенькая большая школа с бассейном. А до школы – вот вам, пожалуйста, детский сад, – тоже новенький, тоже с бассейном.
– Конечно, – сказал девушке Антон. Личико у девушки было милое, но бледное, болезненное.
Вышел первым, подал ей руку.
И вот они пошли теплой июльской ночью через старый ухоженный парк, по освещенной дорожке, слыша свои шаги, хотя и шум не спящего никогда города тоже слышался, но глухо, вроде как на втором плане. Что-то шуршало в зарослях время от времени, и девушка тогда вздрагивала. Дорожка круто поворачивала, огибая большое дерево, так что фонарь за поворотом светил дереву в ствол, и тень от этого ствола пересекала дорожку. Широкая тень, черная. Девушка остановилась перед ней. И Антону пришлось остановиться.
– Кажется, это пустота, не черная твердь, а черный свет из преисподней, шагнешь и провалишься навсегда.
И как только она это произнесла, Антон тут же и сам увидел, что черная тень слишком уж черна, что веет от нее (из нее?) холодом и тленом, и хочется отступить.
Но Антон был человек трезвомыслящий, взял себя в руки и шагнул на черную полосу.
– Ну вот, – обратился он к девушке, – определенно я стою на дорожке, а не лечу в преисподнюю. Не бойтесь.
Он протянул ей руку, и девушка решилась, взяла его за руку и шагнула в черную тень. И вот здесь, в этой черной тени они поцеловались. Как так вышло, не знаю. Иногда так выходит даже и безо всяких черных теней.
Дальше они последовали молча и несколько ускорив шаг.
Вышли из парка, пересекли небольшую дорогу (ни машин, ни прохожих), завернули во двор старенькой панельной девятиэтажки. Остановились у четвертого по счету подъезда (Антон любил считать; число шагов, к примеру, или ступенек, или вот подъездов; как то раз, еще ребенком, взялся считать листья на березе, но сбился).
– Хорошо, что вы со мной. Я бы одна ни за что не вошла в подъезд ночью, у меня бы сердце остановилось.
– И что бы вы делали одна?
– Не знаю. Не представляю. Стояла бы.
Девушка приложила к домофону ключ, потянула дверь на себя, и они вошли.
– Поднимемся пешком, – предложила девушка, – не люблю ночных лифтов, мне кажется, они могут не остановиться, будут подниматься и подниматься, всегда.
– Выше крыши?
– Да. В космос. И дальше.
Причудливая была девушка, что и говорить. Антону бы бежать от нее, но он не мог. Не мог ее бросить. Ему чудилось, что без него она и в самом деле пропадет. Провалиться в какую-нибудь тень или улетит дальше космоса. А что дальше космоса?
Поднялись на пятый этаж. Первая дверь направо. Обычная дверь, металлическая. Девушка вынула ключи и попросила Антона открыть замок.
– Он меня вечно не слушается, не хочет открываться, я его уговариваю, уговариваю.
Антон взял из ее холодной руки ключ и легко отворил дверь.
– Вы первый, – сказала девушка. – Пожалуйста.
Он вошел, она следом. И прижалась к нему, к его спине. Он стоял, боялся шевельнуться. Она отступила. Он повернулся к ней, обнял, поцеловал в губы.
– Отнеси меня в постель, – прошептала она, – и ляг со мной, только совсем голым.
Комната была одна-единственная, из прихожей налево.
Антон положил девушку на постель и принялся раздеваться. Она смотрела. Обычно он свою одежду складывал аккуратно, на кресло. И Варя свою одежду складывала аккуратно, на то же кресло. Но здесь ни кресла, ни (разумеется) Вари не было. Да и не хотелось заботиться об одежде, тратить на это время. Антон бросал на рубашку, джинсы, футболку. И трусы. И носки.
Она попросила, во-первых, задернуть шторы, во-вторых, раздеть ее, но только не спешить. Он взмок, пока стягивал с нее платье и трусы. Она вдруг схватила его руку поднесла ко рту и укусила. Он вскрикнул, а она засмеялась и взялась гладить его, трогать.
Проснулся он под утро. Она лежала под боком, теплая, тихая. Он слышал ее дыхание. Не шевелился. Свет брезжил сквозь занавески. Антону хотелось посмотреть время, но телефон был джинсах. Кстати, он был отключен. Девушка попросила отключить. Сказала, что иначе проснется от какого-нибудь звука и все, не уснет.
– И буду я утром не человек.
Так что пока Антон не мог посмотреть время, посмотреть, какие ему пришли сообщения (бедная Варя, наверное, штук сто написала, безумие какое, вот бы умереть прямо сейчас, мука адова). Он даже застонал. Девушка отодвинулась от него, легла на спину. Глаз она не открывала, не шевелилась. Может быть, и не спала, делала вид.
Антон встал, оделся, обулся. Девушка лежала неподвижно, дышала ровно. Антон подумал и решил ее не тревожить. Ему нисколько не хотелось с ней объясняться. Он направился в прихожую. Уже оттуда крикнул:
– Я ухожу! Закрой за мной!
Он так и не узнал ее имя. Вот ведь.
Лифт ждать не стал, сбежал вниз, выскочил из подъезда и замер.
Была зима. Такая красивая, белоснежная, открыточная. Он даже холод не почувствовал, выдрал из заднего кармана телефон, включил. Пятнадцатое января. Полгода. Полгода прошло за одну только ночь. Подумал как-то глупо: там без меня Новый год встретили.
И помчался, бегом, бегом, через парк, мимо того дерева. Кроссовки скользили по снегу.
Дверь он открыть не мог, она была закрыта изнутри, на задвижку. Позвонил.
Шаги. Значит, кто-то с той стороны подошел. И смотрит этот кто-то в глазок. Смотрит на него, на Антона. Кто смотрит? Варя? Смотрит и не открывает, медлит, медлит. И детский плач вдруг, оттуда, из-за двери. И шаги, уходит человек, уходит, никто уже не смотрит на Антона.
Так он и стоял бог знает сколько времени, не звонил, не стучал, стоял, пока дверь не отворилась, пока не позволили ему войти.
Он сказал, что ехал в автобусе, последний автобус, летняя ночь, уснул, проснулся, уже конечная, выскочил в открывшуюся дверь и оказалось, что уже зима, январь, облезлая елка торчит из сугроба, праздник кончился.
Поверила ли ему Варя? Даже не знаю. А вы бы поверили? С другой стороны, во что мы только не верим, а тут возвращается муж пятнадцатого января утром, в джинсах, рубашке, кроссовках, весь такой летний, в том смысле, что загар летний не сошел. А на руке ранка свежая.
– Отчего ранка?
– Не помню.
Поверила – не поверила, но простила. И постепенно (зима прошла, весна миновала, лето катилось к закату, к августу то есть), постепенно странное, дикое это происшествие не то чтобы забылось, но потускнело, превратилось в сон, как и любые происшествия превращаются со временем во что-то вроде сна. Как и вся наша жизнь превращается со временем во что-то вроде сна, который видит кто-то, но уж точно не вы, потому что вас давно на этом свете нет.
Да, напоследок:
Как-то раз Антон не выдержал, и после работы доехал до конечной (последним рейсом), прошел по ночной дорожке в парке, посмотрел на черную тень, но перейти ее не решился, повернул. Домой, домой.
________________
*рассказ опубликован в ВК Елены Долгопят (11.01.2026)