Незадолго до Лизиного тридцатилетия в музей на должность составителя кинопрограмм взяли киноведа Лешу. Вид у него был болезненный, лицо одутловатое, взгляд виноватый, улыбка смущенная. Лиза очень скоро поняла, что он пьющий, хотя и не видела его нетрезвым или, тем более, пьяным.
Лиза работала в отделе рукописей. Платили в музее мало, а уходить от приятных ей людей, да и от старых бумажек, которые были, как собственные дети, Лизе не хотелось, потому она подрабатывала уборщицей. Мусор выносила ежедневно, а полы мыла два раза в неделю; если очень уж натаскивали грязь, то чаще. Приходила на работу пораньше, самой первой, расписывалась внизу в журнале, получала ключи, поднималась на медленном лифте к себе на четвертый этаж. Одна стена в лифте была зеркальная, Лиза в нее старалась не смотреть, потому что не любила свое отражение, как в зеркале, так и на фотографиях.
И вот Лиза стала находить в мусорной корзине под Лешиным столом пустые стаканчики, в них тогда продавали водку, в любом практически ларьке можно было купить такой запечатанный плотной фольгой стаканчик (сейчас тоже продают, но в магазинах, ларьки ликвидировали). Распечатываешь и выпиваешь. И вот эти уже опустошенные стаканчики Леша выбрасывал в урну, не задумывался, что уборщица увидит (он, кстати, не знал, что уборщица – Лиза). Выпивал он, по всей видимости, поздно вечером, уже после сеансов. Лиза никому про эти стаканчики не говорила.
Однажды Лиза осталась на премьерный показ фильма одного старого режиссера. Прежние его фильмы Лиза любила и пересматривала с неизменным удовольствием, как будто встречала милых сердцу друзей, а вот новый фильм ей не понравился, Лиза вытерпела с полчаса и ушла.
Фонды располагались в своего рода полуэтаже.
Лиза спустилась по небольшой лестнице, отворила дверь и вошла низкий сумрачный коридор. По правую руку располагались двери кабинетов с нарисованными от руки табличками: фонд анимации, главный хранитель, отдел рукописей, составитель кинопрограмм. По левую руку возвышался громоздкий шумный холодильник, за ним прятался большой стол, накрытый вытертой клеенкой. Обитатели кабинетов за этим столом обедали, отмечали дни рождения и другие праздники. Напротив стола, в простенке между дверями, располагалась тумба с кое-какой посудой и припасами (чай, печенье, конфеты, сахар, кофе). На тумбе стояли электрический чайник и капельная кофеварка, ее подарил музею славист из города Манчестера, в высшей степени приятный молодой человек. Лизе их коридор казался чем-то вроде подводной лодки.
Лиза не увидела сидящего у торца стола Лешу; холодильник скрывал. Не увидела, но присутствие почувствовала. Дым выдал. Тогда еще не так усердно искореняли курение, даже директор позволял себе дымить у себя в кабинете.
Леша курил папиросы «Беломор». Дым сигарет мягок, а «Беломора» – едок, так что Лиза сразу поняла, кто там, за холодильником, травит себя. Лизе не хотелось встречаться с Лешей, вступать в поле его зрения (в поле его воздействия, так скажем), но пройти к отделу рукописей, не миновав Лешу, не представлялось возможным. Кстати, это место (у стола за холодильником) Лиза считала самым удобным, всегда там устраивалась по возможности. Вроде как со всеми, а вроде как в тени, сама по себе.
Лиза отправилась в путь (иногда и пять шагов – путь).
На столе перед Лешей стоял початый стаканчик с водкой. А непочатые теснились, дожидались очереди. В пепельнице из толстого гладкого стекла полно уже накопилось окурков, прежде Лиза видела ее у Леши на столе, когда убиралась. Иногда пепельница бывала пуста, чиста, прозрачна. Хотелось сказать: невинна. Надо сказать, Леша любил чистоту, хотя и не всегда и не во всем соблюдал, наверное, сил не всегда хватало соблюдать. Однако, как правило, брился гладко, одевался чисто и даже модно. Вот и пепельницу мыл, хотя и не каждый раз.
– Привет, – сказал Леша Лизе.
И тут же попросил:
– Посидите со мной.
И вы знаете, Лиза не отказалась, села за стол.
– Курите?
– Нет.
– Я тоже не буду.
– Да нет, зачем, курите. Мне ваш дым приятен, дядю Колю моего напоминает, хороший был человек, всю жизнь проработал машинистом. И меня как-то раз взял с собой, так что я видела дорогу так, из кабины.
– Выпьете?
– Да.
Леша распечатал стаканчик и подал Лизе. Взял свой, вскрытый.
Чокнулись и выпили по глотку. Леша вспомнил:
– В холодильнике колбаса есть. Достать?
– Нет.
Выпили еще по глотку.
– Не люблю долби-стерео, – сказала Лиза. – Прости, Годар.
Леша засмеялся и повторил за Лизой:
– Прости, Годар.
Чокнулись и выпили. Лиза глоток, Леша до дна. Выпил, закурил.
Кстати, поясню насчет Годара:
В самом начале девяностых годов он приезжал в Москву, давал интервью, посетил и музей, подарил свои фильмы (на пленке) и установил в одном из залов систему долби-стерео, говорят, первую в стране. Привезли из Швейцарии оборудование, поменяли обшивку стен, установили аппаратуру. Для Годара объемный звук был важен. А у Лизы от объемного (ото всюду) звука болела голова.
– Я тоже не выношу стерео-звук, – сказал Леша. – Сейчас. Раньше нормально. У меня вообще вкусы поменялись. Любил современное кино, всех знал, в Канны ездил, в Берлин, в Венецию. На фестивали. Писал для «Коммерсанта», для «Искусства кино», хотя в «Искусстве кино» гроши платили, но печатали с удовольствием. Да мало ли для кого я писал. Кураж был. С Лео Караксом водил знакомство. С Тарантино. Философией кино увлекался. А сейчас мне все это неинтересно. Сейчас я только старое кино воспринимаю. Плохое или хорошее, без разницы. Старое, милое, черно-белое. Оно на меня благотворно влияет. Умиротворяет. Меньше шума, меньше крови, жестокости и прочих крайностей. Даже когда про войну, про шпионов, про бандитов и про маньяков. Или про ужасы.
Лиза знала, что Леша не врет, что был нарасхват, не раз прежние времена видела его статьи, хотя особо не вчитывалась, потому что не интересовалась ни философией, ни современным кино, ни даже допотопным, а только старыми ветхими бумажками. Лиза любила разгадывать какой-нибудь причудливый почерк, выискивать сведения об упомянутом в письме Петрове (к примеру), ее волновали давнишние бланки, печати, шрифт.
Конечно, Лиза знала, отчего вдруг Леша из успешного критика превратился в тихого составителя музейных кинопрограмм. Все знали.
А чтобы и вы были в курсе, любезный мой читатель, приведу вам фрагменты одной давней статьи из интернета (ссылку давать не буду, она уже нерабочая). Автор статьи уверял, что это расшифровка записанного им монолога бывшей жены режиссера по имени Роман.
Итак:
«<…> Вообще говоря, Роман прекрасный был человек, доброжелательный. Когда я ему сказала, что полюбила другого, он, конечно, не обрадовался, но и с ума не сошел от горя, воспринял мое признание с пониманием. Поинтересовался, кто этот другой. Я ему ответила, что это Леша. Они были знакомы.
Леша писал о фильмах Романа, и Роман всем говорил, что Алексей самый умный человек изо всей рассуждающей о кино братии. Хотя Лешины статьи о Роминых фильма не сказать, что были сплошь положительными. Он только моих героинь всегда хвалил, писал, что я органична на экране, как кошка. У него тогда была кошка Маня, и он говорил, что грациознее существа нет на свете, что она могла бы сыграть и Джульетту, и леди Макбет, и Наташу Ростову, и Элен Курагину, а также Пьера Безухова и Андрея Болконского. И вот Леша считал, что я тоже могла всех их сыграть, потому что была как его кошка Маня. Ну почти.
Главное достоинство Ромы как режиссера – по мнению Леши – состояло в том, что он мне не мешал, что всё в фильме работало на меня: и камера, и свет, и драматургия. Всё и все.
Мы – я и Рома – познакомились с Лешей на фестивале в Локарно, понравились друг другу. <…>
Как-то раз Леша встретил меня на вернисаже. На всех картинах изображались станции метро, совершенно безлюдные. Но живые существа там присутствовали, надо было только присмотреться. То крыса в углу, то кошка вдалеке, то голубь под скамейкой, то обезьянка на каменной, выступающей из стены, голове. Леша знал, где эти станции, в каких городах мира.
Он предложил мне прогуляться. Ночь была теплая, начало лета, чудесно. В особенности после мрачных подземелий на картинах. Мы шли бульварами, смотрели в небо. Леша сказал: перейдем на ту сторону. Мы перешли. Ни одной машины, удивительно. Мы повернули в переулок, Леша сказал: я живу вот в этом доме. И мы пошли к нему.
Мы ни разу еще не поцеловались, не обнялись, даже не коснулись друг друга, а уже были вместе. <…>
Я просила у Романа прощения, а он говорил: ничего, бывает, я понимаю. И сам просил у меня прощения. Ни за что, так. <…>
Я ушла к Леше в разгар съемок у Романа. И Роман работы не прервал, меня из проекта не попросил, я его поблагодарила, а он сказал: дело есть дело. В общем, все шло нормально у нас всех.
Леша – человек ранний, я-то вставала поздно, а он чуть не в пять утра был уже на ногах. Но он и ложился поздно, спал часа четыре, ему хватало. Вставал, здоровался с Маней, корм ей насыпал, воды наливал, наполнитель менял в лотке. Она любила за ним наблюдать. Леша уходил на бульвары бегать, в любую погоду бегал по утрам.
И вот Леша бежал, а Роман его поджидал. Такая рань, что прохожих никого. Бомж спал на скамейке. Там довольно крутой спуск, Леша бежал в гору, а Роман его сверху наблюдал. Увидел, вынул из кармана пистолет и выстрелил.
Пистолет ему достал один парень, снимался у Романа в первой картине, играл сам себя, там все играли самих себя, бывших афганцев; по сюжету они встретились на похоронах своего товарища. Это был такой отзвук «Белорусского вокзала». Мы с Романом познакомимся через год, на второй его картине. <…>
Пуля прошла по касательной, содрала кожу с виска, но Леша потерял сознание, упал замертво. Роман так и думал, что он лежит мертвый. Вызвал полицию. Врачи потом говорили, что Леша придет в себя, что физически он совершенно здоров. Но Леша в себя не приходил. Не понимал себя прежнего. Был себе прежнему чужд. И я ему стала никто. Как, впрочем, и он мне. <…>».
Эту статью-монолог Лиза потом нашла в сети, прочитала со вниманием, запомнила чуть не дословно. Но это потом. А пока они сидели в полутемном их коридоре, выпивали, говорили мало, по большей части молчали.
Лиза сказала:
– Кино, наверное, давно кончилось.
Леша посмотрел на часы.
– Еще как давно. Надо поторапливаться, мне на электричку.
– И мне. У вас какое направление?
И выяснилось, что ехать им в одну сторону, с Ярославского вокзала. Леша снимал квартиру в Мытищах; снимать, как прежде, в Москве, да еще и на Бульварном кольце, средств уже не было, Леша ничего не накопил, тратил всегда с легкостью, плюс на лечение ушло немало, то у одного психотерапевта, то у другого. Да, попытки лечиться были. В долги влез.
Лиза сказала, что снимает квартиру в Пушкинском районе, то есть по тому же направлению, что и Леша, только дальше. Дешевле выходило, чем у Леши в Мытищах. У Лизы, кстати, еще была подработка, – подтягивала по русскому языку школьников. По выходным дням принимала. Так что ничего, справлялась.
(На самом деле, дорогой читатель, Лиза снимала квартиру в Кузьминках. Соврала она насчет Пушкинского района. Затем соврала, чтобы сесть с Лешей в одну электричку и поехать.)
И вот они сели оба в Александровскую электричку и покатили. Было им после выпитого все смешно: и мигающая под потолком лампа, и храп уснувшего пассажира, и голос, объявляющий: следующая станция… После Лосинки Лиза полезла в сумочку, покопалась в ней и ахнула:
– Ну, я даю.
– Что?
– Ключи. То ли потеряла, то ли на работе оставила.
Леше и это показалось забавным. Он рассмеялся и сказал:
– Придется вам, Лизавета ночевать у меня. Или имеются еще варианты?
Вариантов у Лизы не имелось, этот был ее единственный, задуманный и осуществленный.
Я уж не стану описывать, как они выходили в Мытищах, да как шагали до Лешиного дома (улица, поворот, двор, длиннющий панельный дом, запах жареного лука в подъезде, немытая посуда в мойке, крошки и липкие следы на кухонном столе, а другого стола и не было).
Зажили они вместе.
Крошки и липкие следы вытирались, посуда грязная не накапливалась, стаканчики и вовсе не появлялись. Поладили Лиза и Леша. И постаревшая Маня Лизу приняла, позволяла ей себя гладить. Смотрели с удовольствием вместе прекрасный нуар «Третий человек» режиссера Кэрола Рида, ни одного показа в музее не пропускали, знали наизусть. Не надоедало. Давали этот фильм в маленьком зале имени Марлен Дитрих, потому что система долби-стерео для этого старого фильма была ни к чему.
*
На самом деле не было никакого выстрела.
Не было выстрела, не было фестивалей в Берлине, в Каннах, в Локарно и пр. И Лео Каракса не было. То есть конечно был такой режиссер, но не знал о Лешином существовании. И фестивали, конечно, проходили по расписанию, но без Леши. А режиссера Романа с его прекрасной женой и вовсе не существовало, разве что в моем воображении.
А Леша? Леша был, жил.
Рядовой кинокритик Леша спивался, потому и ушел на тихое место составителя кинопрограмм. Спасибо, что пожалели и приняли. Кино он знал, любил. Чувствовал себя перед всеми неловким, виноватым. Пытался бросить пить, лечился.
Однажды он замерз пьяным в Лосинке. Многие из музея ездили его хоронить, и Лиза ездила. И на поминки в Мытищи ездила, в съемную его квартиру. Поминки готовила его мать и племянница, приехали издалека.
________________
*рассказ опубликован в ВК Елены Долгопят (19.04.2026)