Они были из семей с чуть большим достатком, так скажем. С чуть большими возможностями. Несколько человек, все (если память мне не изменяет) москвички. Несколько человек (может быть, пять). Они лучше одевались, к примеру. Лучше большинства из нас. Помню роскошное пальто одной из девушек, она пошила его в мастерской. Длинное, черное, с огненной лисой (воротник), пальто необыкновенно подходило к ее статной фигуре, к красивому, бледному, я бы сказала, значительному лицу.
Очень помню, как продавщица в небольшом московском продуктовом назвала мое пальто плюшевым. Пальто было желто-серого цвета, в клеточку, воротник – серый искусственный мех. Довольно теплое.
С какой стати она мне это сказала? Что за разговор у нас с ней завязался?
Я помню лишь, что прозвище «плюшевое пальто» относилось не только ко мне, но и ко всем провинциалам, заявившимися в столицу (в основном, за продуктами). Они заявились, они толпились, – на вокзалах, в метро, в магазинах. Тащили на своих подошвах зимнюю московскую грязь.
Москвички относились ко всем прочим студентам вполне доброжелательно (лично ко мне – с симпатией). Никакого пренебрежения, превосходства. Любезны, даже отзывчивы. Но стать своей в их круге мне, к примеру, не светило. Ни-ког-да. Их круг был для меня замкнут.
Компаний на потоке образовалось несколько. Это какое-то природное свойство человеческих сообществ – объединяться в кружки, компании. Мало ли что может сблизить людей.
Честно говоря, все это не имеет отношения к нашей истории. Как мне сейчас кажется. Ладно. Видно будет.
Девушка из группы москвичек, моя тезка, попросила меня нарисовать Высоцкого.
Со дня его смерти в 1980-м прошло чуть больше года, память о нем была свежа и казалась нетленной. Тезка принесла несколько его фотографий. Цветные я тут же ей вернула, а черно-белые взяла.
Взяла, хотя и понимала, что эти фотографии меня не притягивают. Я их не чувствовала. Но я подумала: пусть будут – как залог нашего с ней договора. Тезка обещала мне заплатить за работу, и это было совсем не лишнее.
Первый настоящий заказ. Но я взялась за него не только из-за денег, нет. Мне хотелось нарисовать этого человека (как говорил его Хлопуша в спектакле «Пугачев»: я хочу видеть этого человека). Вот и я хотела его видеть – насколько мог позволить мой небольшой дар. Я любила многие его песни, они меня завораживали.
Время от времени я уезжала из Москвы к бабушке. Не особенно дальний путь, длиной около трехсот километров, длительностью около шести часов. Город, в который я ехала, был не большой и не маленький, средний, от станции я добиралась пешком, по дороге, которая шла между железнодорожными путями (весьма разветвленными, со сложноустроенным путевым хозяйством) и заводом. Бабушка жила на рабочей (заводской) окраине.
Я поехала к ней в начале декабря, в субботу. На воскресенье.
Вагон был, к счастью, не общий, а плацкартный, то есть люди не теснились по три, а то и по четыре человека на каждом жестком сиденье. В плацкартном вагоне сиденья были мягкие, проводница разносила дымящийся чай в стаканах (каждый стакан – в ажурном металлическом подстаканнике), к чаю полагался запечатанные в бумагу два кусочка рафинада. Почти все (а может, и все) пассажиры везли из Москвы продукты (непременную колбасу, несомненно, конфеты; везли селедку, сыр, баранки, печенье, да мало что еще). К чаю вынимали кое-что из покупок, отрезали ломти от сыра, от колбасы, от свежего хлеба (отличный хлеб пекли в те времена в Москве), сооружали бутерброды. Пахло сытно, уютно, не только едой, но и углем, которым топились в вагонах титаны с водой. Ели, разговаривали, отдыхали от беготни по магазинам, от стояния в долгих очередях. Теперь уже ничего не требовалось, никаких усилий. Ты сидишь, поезд везет. Хорошо.
По проходу передвигался человек, молча показывал размягченным пассажирам стопки фотографий, все – одинакового размера, примерно с игральную карту. Фотографии Высоцкого. Я купила всю стопку. Снимки были скверного качества, блеклые, лица смотрели как из-под толщи воды. Высоцкий, Марина Влади, вместе, по отдельности. Мне приглянулась фотография юного Высоцкого. На ней он казался тихим, застенчивым, почти несуществующим.
Начало зимы, свежий снег, праздничный мир. Я шагала по дороге от станции, ночной воздух пах печным дымом, потому что все ближайшие дома отапливались печами.
Заводская стена (за ней светил прожектор). Ведущая к заводским воротам одноколейка (ворота заперты). Спящие за палисадниками дома.
Поворот, поворот, двор. Тропинка через давно заброшенную дорогу, калитка в штакетнике, тропинка вдоль забора (с левой стороны) и заснеженного участка (с правой стороны), на участке мы выращивали картофель.
Калитка в заборе. Дверь, в которую я стучу. Окно, за которым зажигается свет.
Торопливые шаги. Дверь распахивается. Бабушка меня обнимает.
Пили чай (к чаю – разогретая на сковороде картошка, квашеная капуста, которую бабушка достала из подпола, и, конечно, моя добыча: московские конфеты и московская колбаса). Пили, ели, разговаривали (а как там тетя Лампия? Леха вернулся? Ой-ой). Наутро встали, я пошла за водой на колонку, бабушка принялась растапливать печь.
Я пробыла у нее один прекрасный воскресный день. Рисовать не получилось, не до рисования было. Хотелось просто сидеть у печи, читать старую детскую книжку с картинками, «Черную курицу». Книжку я нашла в терраске на этажерке. Страницы пожелтели, я осторожно их перелистывала. Читала, отвлекалась, смотрела на круглые часы. На фотографию мамы-школьницы, на фотографию ее брата-дошкольника. Черно-белые снимки, черно-белые лица, с розовыми, подретушированными, щеками и губами. Я так хорошо, так ясно, все это помню, даже не по себе; чудится, что я способна воскресить этот мир не только в памяти, но и во плоти. Требуется лишь небольшое усилие. То ли я на него не способна, то ли не так уж точно все помню, то ли не желаю (опасаюсь) воскресения.
Купленные в поезде фотографии я забыла у бабушки, спохватилась уже на обратном пути в вагоне, на этот раз общем, так что пассажиры томились в тесноте. Кроме счастливцев, успевших занять верхние полки (забирались даже на багажные, под самый потолок).
Поезд был ночной, в Москву мы прибыли в пять утра, до света. Я перешла Комсомольскую площадь (от Казанского вокзала к Ярославскому и Ленинградскому), на той стороне дождалась девятнадцатый автобус, самый первый рейс.
Автобус катил полупустой, легкий. Хотелось спать.
В шесть утра я уже входила в нашу комнату в общаге (это была уже другая комната, на четверых, шестой этаж, окно во двор, как мне помнится, тихий). Девчонки спали, я тоже легла.
Они меня потом будили, но я попросила отстать. Очнулась днем. Не спеша умылась (как приятно умываться одной, а не в утренней толпе, дожидаясь своей очереди к одному из умывальников). Умылась, намолола кофе и сварила в турке на медленном огне. Намазала маслом хлеб. Съела хлеб, выпила кофе, убрала со стала, открыла примерно наполовину исписанную (в том числе стихами, которые я тогда вдруг принялась сочинять) тонкую тетрадь в клетку.
Черная шариковая ручка, чистая тетрадная страница. Я решила попытаться нарисовать лицо Высоцкого по памяти. Не во всю страницу, а в небольшую ее часть, я обвела эту часть (ровно, по клеточкам), ограничила рамкой (четыре на три сантиметра – вот такой размер).
Ручку я отложила и взяла простой карандаш. Заштриховала обведенный рамкой прямоугольник. Вновь взяла черную шариковую ручку и нарисовала лицо словно бы выступающее из серой карандашной паутины (или скрывающееся за ней). Лицо вышло юное, но юность эта была мимолетна; карандашные штрихи как бы обозначали будущие морщины на лбу, носогубные складки. Линии еще не проявившейся судьбы.
Хорошо ли у меня вышло? Мне казалось, что хорошо.
Я показала рисунок моей тезке, она не похвалила и не поругала, отдала мне деньги, затем взяла свой мягкий (какой-то импортный, съедобно пахнущий клубникой) ластик и стерла штрихи. Лицо лишилось будущего. Тезка сказала, что портретное сходство мне уловить удалось.
Как-то раз я ночью меня разбудил голос Высоцкого за стеной. Слышно было едва-едва.
Протопи ты мне баньку, – вот что он пел.
Протопи ты мне баньку по-белому…
Протопи ты мне банку по-черному...
Протопи, протопи, протопи…
Был март месяц, холодный, томительный.
Угорю я и мне угорелому…
Я то ли слышала, то ли угадывала. И вдруг я увидела его. Уже не молодого. Усталого. На летней московской улице.
Он стоял у телефона-автомата (такие новые, открытые, без будки). Держал двухкопеечную монетку, ждал, когда тетка наговорится (наверное, она явилась из ближайшего дома, потому что была в домашнем халате и в домашних тапочках). Она уже прощалась со своим собеседником, и никак не могла проститься.
– Ну хорошо, я поняла, давай. Да. Я поняла. Всё. Да, ты мне уже говорил. Всё. Здесь очередь. Потом расскажешь. Потом.
Высоцкий то ли слушал ее, то ли не слушал. Вид у него был отрешенный. И, когда она наконец повесила трубку и отошла, уступила ему место, он не сразу его занял, помедлил.
Это был какой-то переулок (или небольшая улица). Возле телефона-автомата рос старый тополь (тополиный пух лежал на асфальте). Высоцкий снял трубку. Он хотел опустить монету в монетоприемник, но она вскользнула и упала. Он принялся высматривать ее под ногами.
Он не видел, куда она залетела, а я видела (в щель между стойкой телефона-автомата и тротуаром). Монетка не находилась, он вынул бумажник из заднего кармана джинсов, открыл отделение с мелочью. Нужной монетки не обнаружил. Он огляделся (меня не видел, я была там призраком), наверное, в поисках прохожего. Никого. Я потянулась к монетке и тут же проснулась. Будильник звенел.
Уже в июне (когда полетел по Москве тополиный пух) я вдруг поняла, что знаю это место. Этот переулок (не улицу), этот тополь, этот телефон-автомат. Недалеко от Каланчевки. Я поняла это на лекции по математической логике. После пары тут же рванула на Каланчевку. Дошла до телефона-автомата. Точно, то самое место. В точности, как в моем видении. И дерево. И даже пух. И та самая тетка, в том же халате в тех же тапочках.
Она кричала в трубку:
– Я не желаю тебя слушать.
Та самая.
Я дождалась, когда она уйдет, наклонилась и вынула монетку из щели между стойкой и тротуаром. С тех пор я храню ее как монетку Высоцкого, хотя и понимаю, что верить моему сну-видению никак нельзя, что тетку и монетку я могла встретить у этого телефона-автомата когда-то прежде, встретить, позабыть, а затем вспомнить, но в совершенно других обстоятельствах, предложенных сном.
Не знаю.
Мне удивительно, как близка была та, его Москва. Те же улицы, те же люди. Нет, что-то, конечно, уже менялось (жизнь, как говорится, не останавливается), но прошлое все еще оставалось недавним, ход в него не был закрыт. Хотя и начал уже закрываться.
________________
*рассказ опубликован в ВК Елены Долгопят (21.01.2024)