Девочка Катя могла превратиться во что и в кого угодно. Хоть в чайник, хоть в директора школы. Дома не знали, что с ней делать. Пугала бабушку, когда она приезжала погостить. Вот, скажем, родители на работе, Катя явилась из школы, бабушка кормит ее обедом, а внучка вдруг превращается в комара и летает, и ноет, ноет. Бабушка его-ее чуть не прихлопнула, спасибо, что промахнулась. Потом она спрашивала Катю насчет своей крови, стала бы внучка ее пить. У Кати хватило ума сказать, что не стала бы, но боюсь, Катя соврала, еще чуть-чуть и присосалась бы, очень уж проголодалась в комарином обличье.
После этого случая с комаром мать поговорила с Катей, дочка пообещала не дурить, не пугать людей, не рисковать.
– Ты уже большая девочка, пионерка, должна понимать.
Превращаться Катя умела не всегда.
Дело давнее. В те времена все дети с девяти примерно лет и до четырнадцати были пионерами. Носили красные галстуки, собирали макулатуру и металлолом, участвовали в смотрах песни и строя, а также помогали старикам и старушкам, потому что были не только пионеры, но и тимуровцы. В честь Тимура, но не тюрко-монгольского завоевателя, основателя империи Тимуридов на территории современного Афганистана, Ирана, Месопотамии, северной Индии и Центральной Азии (см. Википедию), а героя книги Аркадия Гайдара «Тимур и его команда», пионера, защитника слабых, грозы негодяев. Типа Бэтмена, только без крыльев. Кстати, Тимур и Бэтмен практически ровесники: книжка о Тимуре вышла в 1940 году, а персонаж комиксов Бэтмен впервые появился в Detective Comics № 27 в мае 1939 года (см. Википедию). (А супермен появился чуть раньше: на страницах Action Comics № 1 в июне 1938; см. все тот же источник). Наверное, это сравнение ни к чему, да? Но занятно.
Не менее занятно вот что:
Гайдар назвал выдуманного им мальчика Тимуром в честь своего сына, которого назвал Тимуром в честь тюрко-монгольского завоевателя, основателя империи Тимуридов на территории современного Афганистана, Ирана, Месопотамии, северной Индии и Центральной Азии (см. Википедию). Выходит, я вас обманула, – тимуровцы были последователями завоевателя, хотя и не напрямую. Да.
Но вернемся к девочке Кате.
Она была очень активной тимуровкой, мать говорила: меры не знает. Вот до какой степени. Причина заключалась в том, что Катя легко себя ставила на место другого человека, чувствовала его. То есть, отчасти становилась этим человеком, не прекращая быть самой собой. Сейчас это свойство называют эмпатией. Мать называла Катю жалостливой.
Катя бегала к одиноким старикам, развлекала их разговорами, смешила (это она обожала – смешить, вроде как перенастраивать человека на веселый лад), покупала им продукты, если они сами не могли или не хотели выбираться в магазин или на рынок. Убиралась в их домах. Стирала их белье. Была таким добровольным соц. работником. На пару со своей подружкой Галей, которая ходила за Катей повсюду, где только возможно. Гале и в школу хотелось лишь потому, что там будет Катя. С Катей жизнь становилась интересной, порой – захватывающей.
Катин фотопортрет висел в школе на доске почета, а дома в верхнем ящике комода хранились ее многочисленные грамоты и благодарности. Там же хранились грамоты и благодарности (за отличную учебу и победы в математических олимпиадах) старшего Катиного брата Алёши. Летом семьдесят шестого он утонул, переплывая реку, на которой стоял их город. К тому времени Катя окончила пятый класс, Алеша – девятый. С Катиной точки зрения брат стал взрослым человеком, всего в жизни повидавшим.
Алёша был рассудительным, умным, серьезным мальчиком. Спокойным, уравновешенным, не то что Катя. И упорным. Долгое время он не умел плавать. Город стоял на реке, а он реку боялся, даже на мелководье заходил неохотно. Ребята над ним посмеивались. Они все плавали хорошо, в особенности, друг Димка, он-то переплывал реку не раз и знал ее норов. Предупреждал, что она только кажется спокойной, мирной (в погожий денек). Коварные течения, водовороты возникают на каком-нибудь месте, а потом пропадают. Река живет своей жизнью, вот и все.
Димка плавал, Алёша завидовал. И вот в городе открыли спорткомплекс с бассейном, и Алеша записался в секцию плавания для начинающих. Женщина-тренер научила не бояться воды (глубины), и Алеша стал плавать и кролем, и брассом. Летом он решил испытать себя на реке. Не в мертвую воду войти, а в живую.
Свидетели рассказывали, что мальчик пришел на песчаный пляж, снял сандалии, брюки, футболку сложил, вошел в воду и поплыл. Широкая река казалась тихой. Он достиг середины, – так казалось наблюдателям с берега, – нырнул и не вынырнул. Может быть, он плыл под водой и вынырнул где-то далеко. Примерно так подумали наблюдатели. Но солнце опускалось, тени удлинялись, мальчик не возвращался.
Тело его нашли ниже по течению, на другой день.
Алёша любил читать фантастические книги, случалось, Катя садилась за ним читающим наблюдать. Смотрела пристально, не отвлекаясь. Она думала, что таким образом сможет проникнуть в книгу вместе с братом. Сама она пробовала читать эти книги, но они ее не увлекали. А хотелось увлечься, как Алёша. Прочесть его глазами.
Через несколько месяцев после смерти брата Катя взяла с этажерки одну из его фантастических книжек и принялась читать. Но книга так и осталась непроницаема для нее.
Похороны Алёши, поминки, все это Катя запомнила плохо, не совсем осознавая, что произошло, и только утром следующего после поминок дня осознала.
Они сидят за столом: Катя, мама, папа, бабушка (она приехала на похороны). Сидят, молчат. Отец берет газету «Советский спорт». То ли читает, то ли просто в нее смотрит. Бабушка принимается резать хлеб. Чайник вот-вот закипит. Катя понимает: они все здесь, а вот Алеши с ними нет, и не только с ними, но и нигде нет, ни в школе, ни у друга Димки, ни в саду, ни в сарае, ни на крыше, ни на Луне, ни на Марсе, нигде, нигде, нигде. И даже под землей его нет, там, под землей, не он.
Чайник закипел, мать встала, открыла жестянку с чаем. Они тогда пили черный чай, зеленый в моду еще не вошел.
Она заваривала чай, а Катя вспоминала Алешу, как он бы сидел сейчас за столом. Это было даже не воспоминание, а представление. Она представляла Алешу с таким самозабвением, так полно, что стала им.
Мать заварила чай, повернулась, увидела на месте Кати Алешу и закричала. Отец оторвался от газеты, бабушка выронила нож.
Крик напугал Катю, и она вновь стала собой. Вот таким образом это впервые с ней случилось. Превращение. Стечение обстоятельств плюс способность к со-чувствию. К проникновению во внутренний мир другого. Примерно так.
Неугомонная Катя, узнав свою силу, не могла не испытывать ее вновь и вновь. Но после истории с комаром и разговора с матерью стала все-таки осторожнее. Надо сказать, Катя не могла обернуться каким-то воображаемым существом. Тем, кого она в жизни не видела, в кого не всматривалась, не погружалась, не влюблялась. Да, пожалуй, это можно определить как любовь. В некотором смысле. Вот и комаром Катя тогда стала не воображаемым, а ровно тем, который летал и зудел тогда перед ее носом. Катя замирала, он опускался на ее руку, живой на живое, удивительный, непостижимый. Катя глаз не могла от него оторвать, даже не дернулась, когда он воткнул в нее свою иглу. Она обернулась им почти невзначай (еще не умела как следует владеть собой). Катя исчезла, а комаров стало двое, они летали, зудели вдвоем, и кто из них был настоящий комар, а кто оборотень, не разберешь. Бабушка обращения не заметила (досаливала варящийся суп), думала Катя ушла, и принялась гоняться за наглыми комарами с газетой (вчерашний «Советский спорт»). Катя обернулась собой. Бабушка испугалась, а потом рассердилась и прихлопнула второго комара. От всей души шарахнула по нему газетой. Так что не только разговор с матерью, но и вот эта демонстрация (могут вмиг прихлопнуть) охладила Катю. Заставила быть осторожнее.
А разговор был, кроме прочего, нами уже приведенного в начале повествования, и такой: доченька, если ты погибнешь, я тебя не переживу, я дышать не смогу. Так мать сказала, и Катя расплакалась. Клятвенно обещала прекратить свои опыты. Хотя обещание исполнить не могла, очень уж тянуло испытать эту свою способность. Это как если бы вы жили без глаз, наощупь, и вдруг они у вас появились. Ну, как не посмотреть?
Катя уходила, к примеру, в сарай, садилась на колоду (на колоде этой отец колол дрова, дом у них был с печным отоплением). Садилась и воображала кого-нибудь или что-нибудь до самозабвения и обращения. Воображала – не значит фантазировала, скорее, воскрешала из памяти. А в памяти она хранила немало существ и предметов (очень стала любопытна и внимательна ко всему на свете).
Кстати, насчет директора школы. Кате очень нравилось в него обращаться. Потому что он и сам ей нравился. Лысый круглый, руки и ноги небольшие, но ходил и вообще двигался легко, быстро, а голос у него был тонкий, высокий, считай, женский. Он преподавал у них физику, так что Катя наблюдала его вволю. И когда становилась им, то начинала смеяться его тонким смехом и от смеха надолго в директоре не удерживалась, вылетала из него в себя, и продолжала смеяться, но уже своим смехом, собственным.
Тетя Паша, соседка, проходя мимо их сарая, уловила тонкий смех и застыла на месте. Она никогда не слышала, как директор школы смеется, и не могла угадать, кто это там в сарае заливается, а потом услышала знакомый смех, Катькин. Значит, наверное, Катька с кем-то там была, с подружкой какой-то, девчонка растет живая, даже слишком. Так подумала тетя Паша и пошла себе на почту, покупать конверты. АВИА.
Надо вам сказать, что однажды тетя Паша вновь услышала этот тонкий смех. В магазине, в очереди за полукопченой колбасой, так называемой краковской. Смех показался знакомым, тетя Паша посмотрела, кто это заливается, увидела круглого лысого дядьку, он стоял в очереди не один, со спутницей. Тетя Паша не знала, кто этот человек и не помнила, где прежде слышала его смех, при каких обстоятельствах. Да может быть, это был другой смех. Или его не было вовсе. Прошлое – ошибка памяти, – так мне пришло на ум однажды, много лет назад.
Настала зима, первая зима после смерти Алёши. Дома было тихо, грустно. Тихо даже при включенном на всю громкость телевизоре. Отец неважно слышал, так как всю жизнь проработал машинистом на тепловозе (нейросенсорная тугоухость – профессиональная болезнь). Уточним: не всю жизнь он водил поезда, а всю предыдущую жизнь. У всякого человека есть несколько жизней и, соответственно, несколько смертей и воскресений. В своей нынешней, пенсионерской, ипостаси отец подрабатывал ремонтом всяческой бытовой техники (телевизоры, холодильники, стиралки, утюги, магнитофоны и прочее разное). Катька ему радостно помогала, ее интересовало устройство всяческих аппаратов.
Итак, телевизор голосил, а в доме было тихо. Такой вот парадокс.
Живой Катьке было невыносимо в такой полузагробной атмосфере, и она все больше времени проводила вне дома. В школе на уроках (это понятно) и в городе – с верной подружкой Галей. Они ходили в кино, в парк. Со смотровой площадки отлично была видна река подо льдом, и противоположный пологий берег, и дорога, по которой ездили только летом, потому что дорога вела к понтонному мосту, на зиму его разбирали, а по льду на машине никто бы в своем уме через реку переезжать не рискнул.
Глядя на эту зимнюю неподвижную реку, Катька вспоминала брата и, хотя тело его нашли, ей чудилось, что он так и остался в реке, живет в темном подводном царстве, может быть, катается верхом на огромной серебряной рыбине до Волги и дальше, до моря. А глаза у рыбины круглые, а глаза у рыбины красные, Алеша на ней сидит прямо, лицо белое, глаза закрыты. Ах, боже мой, лучше не смотреть, лучше не представлять, лучше от реки отвернуться, побежать к тиру, схватить ружье, зарядить и бабахнуть. Вот вам!
Ну, и, конечно, ходили к подшефным старикам и старушкам, это уже непременно. Но, в основном, к старушкам, старики почти все умирали раньше, наверное, потому что курили больше и водки пили больше, или быстрее уставали от жизни.
И вот как-то раз темным зимним вечером Катя и Галя сидели у подшефной бабушки Фени в ее квартире в двухэтажном дощатом бараке с печным отоплением и деревянными скрипучими лестницами и полами. Сидели не просто так, чистили картошку. К картошке они купили (почти без очереди, повезло) вареной колбасы под названием чайная. Баба Фена достала из холодильника соленые огурцы в стеклянной банке, которые взяла летом у одной тетки на станции, а потом самолично засолила с укропными ветками и смородиновым листом. Думала сберечь до Нового года, но вот достала ради девчонок, в особенности, ради Кати, которая всегда ее смешила, тормошила и возвращала вкус к жизни. Ну, или воспоминание о нем. Катя обладала еще одним прекрасным свойством: она с искренним интересом слушала рассказы бабы Фени (да и любого человека) о прежней (или настоящей) его жизни. Словно баба Феня бог весть какую занимательную сказку рассказывает.
Картошку поставили вариться, банку открыли, огурцы (не все, не все) выложили в миску, колбасу нарезали. По радио передавали постановку по пьесе Максима Горького «На дне». Картошка сварилась, сели за стол, принялись за еду. Сатин сказа по радио: человек – это звучит гордо. И тут в дверь постучали. Баба Феня хотела было выбраться из-за стола, но шустрая Катя ее опередила.
– Я открою, баб Фень.
Мигом оказалась у двери, повернула замок, отворила.
На пороге стоял здоровенный парень. Смотрел на Катю угрюмо. Глаза казались черными-пречерными.
– Ты кто? – спросил парень.
– Я?
– Ты.
– Батюшки! – вскричала баба Феня. Поднялась, задела табурет, он грохнулся.
Парень шагнул через порог прямо на Катю, она посторонилась, он прошел в квартиру, в ней не имелось прихожей, коридора, вся она была одна комната с небольшой печью, кроватью, столом и рукомойником у двери. Стоял еще простой буфет с посудой и припасами – гречка, макароны, соль, сахар, карамельные конфеты, чай. Одежда висела на крючках с другой относительно рукомойника стороны двери.
Баба Феня застыла посреди комнаты и растеряно смотрела на пришельца.
– Картина Репина «Не ждали», – сказал парень.
– Славик, – произнесла баба Феня.
– Нет, черт с рогами. Пахнет у вас. Сытно.
– Ты проходи. Проходи, внучек, садись с нами. Катенька, поставь еще тарелку. Это Славик.
Катя открыла буфет, взяла тарелку, вилку. Славик между тем рассмотрел их стол и сказал.
– Водочки не хватает.
– Водки нет, Славик, не держу.
– Ну, так сходи, Алевтина жива еще? У нее всегда есть.
– Да мне не на что взять, пенсию уже потратила всю.
– Возьми в долг. Да иди, не маячь, мне внутри нехорошо. Жжет.
Он указал пальцем на грудь.
Баба Феня ушла. Галя поднялась (а до того сидела тихо-тихо, точно была предмет, а не человек), пролепетала:
– Мы тоже пойдем тогда.
– Сидеть, – велел Славик.
Галя опустилась на место взглянула на Катьку испуганными глазами. Катька вроде бы не боялась, заняла вновь свой табурет и принялась есть еще неостывшую картошку. И огурец взяла.
Славик поднял опрокинутый бабой Феней табурет, устроился на нем и принялся смотреть на Катьку. Катька отложила недоеденный огурец и принялась смотреть на Славика. Они таращились друг на друга, не моргая, упорно, как будто играли в гляделки. Галке было страшно и хотелось исчезнуть.
Славик сдается. Он отводит от Катьки глаза.
Берет картофелину с тарелки бабы Фени, откусывает, жует. Заедает огурцом. И вновь смотрит на Катьку, только никакой Катьки он не видит, Катьки нет, а на ее месте сидит он, Славик. Второй он, другой, но точно такой же. И верхняя пуговица на рубахе оторвана. И шрам на переносице. Всё то же.
И вот они смотрят друг на друга черными глазами.
Вдруг второй Славик протягивает руку, тянет ее к первому и касается его щеки. Лицо Славика белеет от этого прикосновения, он валится с табурета на пол и лежит в глубоком обмороке.
Галка видит, как второй Славик оборачивается в Катьку. Что видит? А вот что: второй Славик (первый лежит в обмороке) становится туманным, расплывчатым, но тут же уплотняется, обращается из тумана в Катьку, самую настоящую, живую. Вот она – здесь, родная и чужая.
Катька хватает Галку за руку.
– Быстро! Валим!
Она тащит Галку вон из комнаты.
Баба Феня несет бутылку, видит девчонок издали, из коридора (длинный коридор, общий для всех комнат). Девчонки убегают, она их не окликает, не останавливает. Слава Богу, что уходят, – от греха подальше.
Внук лежит на полу в комнате, баба Феня бросается к нему, бутылку ставит на пол, внука бьет по щекам, приводит в чувство. Он мычит, приподнимается, оглядывается. Девчонок нет. Славик не спрашивает, где они, куда делись, и, уж конечно, не рассказывает бабке о превращении. Решит, что внук свихнулся.
Славик подходит к рукомойнику, плещет в лицо водой, бабка подает ему полотенце. Садятся за стол. Славик ест, пьет, молчит.
Баба Феня уложила его спать на свою кровать, себе постелила на полу (надо бы взять у Малышевых раскладушку). На половик пристроила старое ватное одеяло, сверху – простынь, под голову взяла вторую, маленькую, подушку; она была в самодельном чехле, баба Феня когда-то собственноручно вышила на нем узор крестиком: красные и белые розы на черном фоне (чехол был черным). Укрылась пальто. Долго лежала, слушала, как под половицами кто-то скребет. У печки было тепло, баба Феня пригрелась, уснула.
По вечерней едва освещенной редкими фонарями улице девочки поначалу шли молча. Их шаги по старому асфальту казались чужими, как бы им не принадлежащими. Но слишком долгого молчания Катька не выдержала. Заговорила:
– Со мной так бывает. После смерти Алёши.
Галка молчала, на Катьку не смотрела. Катька между тем продолжала:
– Я слишком проникаюсь другим.
Надо было, наверное, сказать: другим человеком. Но ведь Катька могла обратиться и в дерево. Если бы, по ее выражению, прониклась.
– Я уже себе сто раз давала слово завязать с этим всем. Но не могу, держусь, держусь и срываюсь. Как баба Феня говорит: соблазн велик.
Галка молчала. Но как-то уже не так твердо молчала.
Шли, шли. Катька молчать не хотела, не могла, с кем и когда еще, она могла бы об этом поговорить? Чтобы всерьез.
– Из-за этого дела я стала внимательной ко всем. Ко всему. Прямо впитываю в себя. Кто поинтереснее.
И тут Галка спросила насчет Славика: чем он интересен? Катька не знала, что ответить. Думала, будет легко все выложить подруге, объяснить, но вот зашла в тупик. Попыталась выбраться.
– Ну, – сказала, – в нем что-то есть. Тяжелое. Ворочается внутри. Ну, вот.
– А что ворочается? Что?
– Не знаю, как объяснить. Ему слишком тихо все было. Все окружающее. Комната, мы с тобой, баба Феня, даже электрический свет. И не только комната, из комнаты можно выйти. Весь мир. Душно. Ему хотелось расшибить что-нибудь. Небо расшибить, как будто оно из стекла и воздуха не дает, нечем дышать.
– И тебе так хотелось – расшибить? В его шкуре.
– Ну да.
– А ты знаешь, что он убийца, что он в тюрьме сидел?
– Слыхала вроде бы.
На самом деле Катька не слыхала про убийство. Или не помнила.
– Я в нем была, как летчик в самолете.
Про летчика это ей песня Высоцкого подсказала, «Як-истребитель».
Вновь шли молча.
– А кем ты еще была?
– Ну. Бабушкой как то раз. Никто не видел, кроме одного жука. Сидел на колоде. Кстати, колодой я тоже как-то раз стала.
– Офигеть. И что, как это?
– Темно. Спокойно.
– А если бы тебя-колоду топором рубанули?
– Не знаю.
– А вдруг у колоды есть душа?
– Не знаю.
– А у Славика есть душа?
– У всех есть.
– Пионеры в души не верят. Не должны.
– Ну, я и не верю. Но иногда верю.
– То есть, иногда ты не пионерка.
– Не знаю. Откуда мне знать. Ты вот директора школы спроси, верит он в душу или нет.
– Он правду не скажет.
Шли. Уже и завод миновали, и промтоварный магазин, и керосиновую лавку.
– Я ведь и директором школы была, – не выдержала, похвасталась Катька.
Галка остановилась. И Катька остановилась.
– Врешь.
Катька спорить на стала, закрыла глаза, чтобы сосредоточиться и представила директора.
Галя увидела, как подруга обращается в туман, почти исчезает, почти растворяется в воздухе, и вдруг начинает уплотняться. Из тумана образуется директор школы Виктор Петрович. Смотрит на Галку круглыми глазами. И говорит строго:
– Души не существует.
Показывает Галке язык.
Она смеется. И директор смеется. Тонким смехом.
Славик проснулся на другой день поздно, с тяжелой головой. Выпил огуречного рассола, выпил крепкого черного чая с сахаром. Бабка сварила макароны, он их любил, со сливочным маслом. Поел. Закурил. Сказал бабке:
– Не мельтеши, сядь, поешь вон тоже макароны, чаю выпей.
Есть бабка не стала, чаю себе налила, но не такого черного, разбавила. Хлеб взяла, намазала тоненько маслом, посыпала сахарным песком.
– Вкусы у тебя не меняются, – заметил Славик.
Он курил, а пепел стряхивал в тарелку из-под макарон.
Бабка принялась жевать хлеб, запивая его чаем.
– А что за девчонки у тебя вчера питались?
– Тимуровки. По дому помогают.
Славик спросил, где тимуровки живут. Этого бабка точно не знала, только район - у клуба Ленина.
– Значит, в тамошней школе учатся.
– Наверное. Тебе зачем?
– Низачем. А в классе каком?
– Не помню. Физику проходят. Катьке нравится, а Галка тока боится, когда опыты проводят. А ведет директор школы.
– Катька – это которая побойчее?
– Да.
Бабка спросила внука, как он, где был, в каких местах (два года после освобождения не показывался).
– В разных.
– А чего вернулся?
– Устал. Отдохнуть хочу.
На мою пенсию отдыхать будешь, – подумала баба Феня, разумеется, не вслух.
Славик ушел по своим делам, баба Феня принялась убирать со стола. На душе у нее было скверно, лучше бы Славик девчонок не встречал, а если бы встретил, то внимания бы не обратил. А если бы обратил, то ненадолго, чтобы не запомнились, не запали в голову. Ей казалось, что он их взял в плен и держит у себя в темноте и что-то нехорошее задумывает. Особенно Катьку держит. Галку, может, и отпустил. Она ему неинтересна. Ох беда.
Бабка охала, а Славик шагал к школе. Дорогу он знал, еще бы не знать, он и сам когда-то учился в этой школе, получил неполное среднее образование.
На входе никто Славика не остановил, не задержал, не сегодняшние времена.
Шел урок. Славик протопал знакомым коридором, посмотрел на доску почета, увидел, разумеется, Катьку. Под портретом указана была и фамилия, и класс. Шестой А. Возле учительской висело расписание. Славик посмотрел на часы рассчитал время. Прямо сейчас шестой класс. А томился на уроке литературы. Что они там, интересно, проходят? Хотя, чего интересного? Ничего. Сидят и думают: скорей бы звонок, скорей бы на волю. Урок был последним.
Славик вышел на крыльцо, закурил. Решил дождаться окончания уроков у шестого класса А. Чего, чего, а терпеть и ждать он выучился. Славик курил, бросал окурки с высокого крыльца в снег. Услышал звонок. Вскоре повалили ученики. Славик стоял не на виду, в стороне от двери, у стены, так что покидавшие школу ученики его не замечали. Свобода встречала их радостно у входа. Про свободу у входа Славик помнил не из школы, в колонии был один странноватый мужик, работал в санчасти, любил говорить стихами. Мужика этого опасались, говорили, если ему кто не понравится, то вколет такой раствор, что станешь слабоумным. Может, врали.
Ученики шли, Славик наблюдал. Наконец появились вчерашние девчонки. О чем-то между собой говорили. Славик расслышал: не успею. Галка произнесла. Что ей ответила Катька, не расслышал.
Подруги спустились с крыльца, Катька оглянулась на ходу и увидела Славика. Он поднял левую руку и помахал; в правой была сигарета. Катька остановилась. И Галка остановилась. И тоже увидела Славика. Он направлялся к ним.
Приблизился и сказал:
– Привет, тимуровки.
– Привет, уголовник, – отвечала бесстрашная Катька.
Славик рассмеялся. А Галка велела:
– Отстань от нас, не лезь.
– Да я к тебе и не пристаю, иди себе, мне с твоей подружкой поговорить надо.
– И к ней не лезь. Пойдем, Катя.
И она взяла Катю за руку.
– Погоди, Галка, отпусти, я с ним поговорю.
– Ты серьезно?
– Конечно. А ты иди. Не волнуйся, он меня не обидит.
Галка помедлила немного, посмотрела на них обоих и зашагала к перекрестку. Очень ей хотелось оглянуться, но она себя сдержала. Дошла до перекрестка и повернула на улицу Гоголева.
– Ну, – сказала Катька, – говори.
– Хочешь мороженое?
– Итак холодно.
– Не на улице, в тепле.
Славик повел Катьку к автобусной остановке. Ни о чем не разговаривая, они дождались автобус, он увез их с окраины в центр города, там они вышли, и двинулись по Московской улице, сплошь застроенной старыми купеческими домами, кирпичными, добротными, с ведущими во дворы арками. Здесь возле главного городского магазина ЦУМ (тогда, наверное, почти в каждом городе имелся свой ЦУМ) располагалось кафе-мороженое «Лилия». Славик и Катька заняли свободный столик, подошла официантка. Катька попросила мороженое с вареньем из черноплодной рябины и кофе. Славик попросил черный чай. Погорячее и покрепче.
Официантка ушла, они сидели, молчали.
– Ну, ладно, – сказал Славик, – пауза затянулась, перейду к делу. Для начала расскажу свою историю, это важно. Девять лет назад. Сколько тебе было девять лет назад?
– Три года.
– И ты уже умела? Такие штуки выкидывать?
– Нет. Не отвлекайся, давай по делу, а то я уйду.
– Ну в общем, тебе три года, а мне семнадцать. Я окончил техникум. Не учился, а мучился, но вытерпел, диплом получил, и вот после выпускного мы с моим дружком Серым, это у него фамилия – Серый, все так и зовут, вместо имени, а имя – Коля. Неважно. В общем мы с ним напились и угнали машину, увидели в одном дворе, шикарная машина, Волга, цвет – синий. Дверца приоткрыта, свет горит в салоне, а водитель в багажнике что-то перекладывает. Он перекладывает, а мы переглядываемся. Спокойно садимся в машину. Мужик копается, не чует. Я двигатель заводу. И вперед. Мужик, наверное, не враз просек, чего вдруг его машина у него из-под рук ушла.
– Значит, рулил ты.
– Да. Потому что умел. Отец Витьки Горластого научил. На мою голову. Короче, гнал я и орал от счастья. Вертел и вправо, и влево. Думали бросить машину у путей, не успели, врезались в кого-то. Крутануло нас – будь здоров. Вылезли из машины, посмотрели, женщина лежит. Голова вывернута, ясно, что шея сломана. Тихо. Тепловоз прогудел. Все помню. Она лежит, тишина, гудок, и мы стоим. Как так получилось, не знаю. Не заметил ее. Выскочила на нас. Я сказал: идем в милицию, сдадимся. Серый заплакал. Он вообще-то неплохо стал учиться в техникуме, нацелился дальше – в институт. А мне как-то все равно было, я сказал: ладно, я скажу, что я один. Свидетелей никаких не нашлось, повезло Серому. Владелец машины вообще не разглядел, кто угнал. Так что дали мне четыре года, а я как стахановец, повышенные обязательства взял, отсидел семь, потому что дал одному козлу по роже.
– Убил?
– Бог миловал.
– Зачем ты мне все это рассказываешь, Славик?
– А ты знаешь, что при Сталине с двенадцати лет могли посадить?
– И что?
– Тебе же двенадцать, я правильно понял?
– И что?
– И то. Взрослая ты, вот что. Короче, дослушай до конца, ешь мороженое и слушай.
– А ты чай пей.
– Жидкий у них чай, невкусный.
– А мороженое вкусное.
– Ну, ешь. И слушай. В общем, я по всей строгости, а Серый не при делах. Но я не обиделся, тогда – нет. Серый обещал посылки присылать, на свидания приезжать. Как же. Бабка присылала посылки, да. И на свидание приезжала. Но уж больно плакала много. Я ей сказал, чтобы больше не появлялась, я не покойник, чтобы надо мной плакать. Она мне писала, а я не отвечал. Не знал, что писать. Посылки она присылала. Шоколад присылала, я его люблю.
– Баба Феня?
– Другой бабки у меня нет.
– А ты ее пугаешь.
– Это мне тошно вчера было. Понимаешь, я на Серого не обижался, что он не присылал, не приезжал, это все ладно. Ко мне моя девушка приезжала. Три раза. На третий раз сказала, что больше не приедет, что выходит замуж. За кого выходит? За Серого. Она ему всегда нравилась, а тут такой случай. Ну, вот. Я два года не возвращался после колонии, мотался, а вчера вернулся, захотелось на всех посмотреть. Мне интересно стало, как они живут, поперся в гости, адрес мне знакомые ребята сказали, пришел вечером, они как раз ужинали. Я мирно пришел. Торт принес. С розами. Из крема розы.
– Ты бы лучше бабе Фене торт принес.
– Помолчи пока. Они его к чаю нарезали. Вино я тоже притащил. Какое-то сладкое. Так что посидели, поговорили. Квартира хорошая, в новом доме. Ванна, горячая вода, унитаз белый, фарфоровый. Серый, сказал, что немецкий. У тебя какой дома унитаз?
– Никакой. У нас без удобств дом. Как у бабы Фени, только не барак, а свой.
– А у них отдельная квартира и все удобства. Родители сделали. У Серого отец подсуетился, у него друг в горисполкоме, не важно, не в квартире дело. Хотя и в ней тоже. Вот уют у них, часы тикают, холодильник холодит, телевизор чего-то там показывает. Стиральная машина, магнитофон, проигрыватель. Чего еще нужно людям? Не знаю. Даже телефон есть. Детей, правда, нет. Не знаю, может, не хотят, не спросил.
– В общем, ты им позавидовал.
– Да нет. Не позавидовал. Она какая-то. На крысу стала похожа. А он лысеет. Старые они. Вялые. Короче. Я вчера подумал, после твоего циркового представления: надо их расшевелить. Как? Очень просто. Я позвоню им из автомата, напрошусь в гости, скажу, что одиноко, поплачусь. Ну а что, чего бы им меня не позвать? Я был, сидел паинькой, тихо, ничего себе не просил, говорил мало, культурно. Явлюсь опять с тортом. Только это буду на я, а ты. Но как будто я. Они подумают, что это я, а это будешь ты. Посидишь с ними, чай попьешь, улучишь момент и исчезнешь, превратишься в какую-нибудь мелочь, в копейку, например. И вот они видят – меня нет. Копейка какая-то валяется, а я испарился. По дому походят – нет. А дверь они запирают, кроме замка, на цепочку. Ты проследишь, чтобы на цепочку не забыли закрыть. И вот они смотрят на эту цепочку и думают: охренеть. Не мог же я выйти, а цепочка сама по себе на место встать. И куда же я делся? Не глюк ли это. Один на двоих. Поговорят, поволнуются, успокоятся. И тут – хоп – я на месте. Сижу за столом и говорю, что чай остыл, надо бы свежий. Пью чай с тортом. И ухожу чин-чинарем через дверь, а потом они узнают, что я все это время торчал у Витьки Горластого в гараже, мы резались в карты, и я там чего-то проиграл или выиграл.
– С ума свести хочешь?
– У них психика крепкая. Так, попугать.
Катька прекрасно понимала, что от такой встряски можно и ума лишиться. Но не возмущалась, не говорила: ни за что! Молчала, доедала свое раскисшее уже мороженое. Кофе не пила, он ей не понравился, невкусный; первый раз попробовала тогда. И вот Катька, пионерка, тимуровка, храбрая, добрая девочка, решила:
– Ладно. Хотя чума, конечно.
Она потом себя спрашивала: зачем, для чего согласилась? Себя испытать? Отчасти да, испытать. И придумка понравилась. А Серый с его похожей на крысу женой не понравился. Во-первых, трус и подлец, во-вторых, лысеть начал, хорошие люди в двадцать шесть лет не лысеют. Да и на квартиру со всеми удобствами, включая немецкий унитаз, хотелось посмотреть. Такая белиберда.
Как бы то ни было, Катька взяла и согласилась. Заразил он ее своим настроем. Я думаю, что сама способность Катьки проникаться другим человеком (до полного в него обращения) сыграла в этом ее согласии немалую роль. Не могла не сыграть.
Славик напросился в гости, купил торт и вино, Катька обернулась Славиком и понесла торт и вино к Серому и его жене в дом, а Славик отравился в гараж к Витьке Горластому (не фамилия, прозвище, – за громкий голос, понятное дело) и там они засели в карты, еще кто-то подгреб, это хорошо, больше свидетелей.
Дом в четыре этажа, без лифта, подъезд чистый, жаркий (батареи под окнами – не дотронешься). Славик2 (пронумеруем для удобства) потопал ногами в пол, сбивая снег, поднялся на третий этаж. Посмотрел на обитую дерматином чистую дверь, на глазок, он мерцал золотым электрическим светом, свет проникал из прихожей. Славик2 надавил белую кнопку звонка, послушал динь-дон, динь-дон.
Шаги. Цепочку сняли. Замок повернули. Открыли.
– Привет, – сказал Славик2 лысеющему хозяину.
И протянул коробку с тортом.
Славик2 снял ботинки, надел поданные тапочки, шапку сунул в карман куртки, куртку повесил на крючок… Тут возникает интересный вопрос: а что такое куртка2 Славика2? Она существует автономно? Вот, к примеру, Славик2 обратится в двухкопеечную монету. Что случится с курткой2, с ботинками2, ведь он их снял, оставил в прихожей. Отделил от себя.
Такой вопрос пришел Катьке на ум (прежде не задумывалась). Ладно, – решила, – чего гадать, увидим.
Есть и второй вопрос: а что если хозяин квартиры возьмет ножницы и отрежет у куртки2 рукав?
Об этом Катька решила и вовсе пока не думать, некогда философствовать, надо идти, здороваться с хозяйкой, сидеть с ними на кухне, смотреть, как вынимают из духовки запеченную на бутылке курицу (да, был тогда в ходу такой способ запекать курицу), как заваривают чай, как разрезают торт. Курицу приготовили нарочно к приходу гостя. И картошки нажарили. И капусты квашеной взяли на рынке.
– Тетка проверенная, – говорит хозяйка, – всегда у нее беру капусту.
Славик2 ест, говорит: вкусно.
– Ну, а что ты дальше делать собираешься? – спрашивает Серый.
– Не знаю, – отвечает Славик2, – пока не решил.
– Приходи к нам на завод, я поговорю с начальством.
– А начальство тебя послушает?
– Почему нет, нам водители нужны. Или можно на сварщика выучиться. Работа, конечно, тяжелая, но платят хорошо.
– А кем ты на заводе?
Серый смотрит на Славика2 с удивлением. Наверное, еще в прошлый раз говорил про то, что работает на заводе инженером. По распределению после института. У них в городе институт, машиностроительный, его и окончил. Но можно и повторить.
Славик2 ест курицу, пьет вино, пьет чай. Мужчины надевают куртки, уходят на балкон курить. Стоят, курят. Морозно. Слышны детские голоса.
– А помнишь, как мы с тобой реку по льду переходили? – спрашивает Серый.
– Нет, – отвечает Славик2. – Не помню. – Гасит сигарету в пепельнице. – Мне пора.
Уходит в прихожую, надевает ботинки. Хозяйка смотрит, как он завязывает шнурки. Славик2 выпрямляется. Говорит:
– Пойду.
Дверь за ним запирают. И цепочку накидывают.
Встретиться договорились в зале ожидания на вокзале. Тепло, народу не так чтобы очень много, поезд на Москву только что всех увез.
– Я не испугалась, – объяснила Катька, – мне просто расхотелось. Они такие. Ну. Люди как люди. Обыкновенные. И. Мне кажется, им и так было тошно.
Славик не отвечал. Смотрел на тетку, она сидела и лузгала семечки, ничего особенного, тетка и тетка, без багажа, встречает кого-то или просто греется.
– Ну, извини, – сказала Катька.
– Да ничего. Нормально. Черт с ними.
– Может, тебе, правда, на завод.
– Да ну его к черту.
– Как жить собираешься, на что? У бабы Фени пенсия маленькая.
– Да не буду я ее объедать, не переживай. Сейчас вот придет поезд на Казань, сяду в общий вагон и поеду.
– В Казань?
– Не знаю.
Катьке стало его жалко, что-то в нем было как будто сломано, вот бы починить.
– Ладно, – сказала Катька, – пойду.
– Иди. Погоди. Скажи, курица вкусная была?
– Вкусная.
– А вино?
– Кислое.
– Ну, иди. Ты вдоль завода? Смотри. Осторожно там. Темно уже.
Больше они не встречались.
________________
*рассказ опубликован в ВК Елены Долгопят (26.09.2025)