Мать и дочь коротали время на кухне, за небольшим столом. Мать проверяла тетради, ставила красной ручкой оценки, время от времени писала замечания строгим почерком. Даже «Молодец» с восклицательным знаком выходил у нее хотя и похвалой, но сдержанной.
Вдруг матери почудилось, что дочь смотрит на нее. Пристальным, недобрым взглядом. Мать, как будто оказалась под прицелом. Она подняла глаза. Дочь не обращала на нее внимания, склонившись над экраном смартфона.
– Мне иногда кажется, что твой настоящий и единственный друг – это телефон.
Дочь не обиделась и отвечала спокойно.
– Телефон не может быть другом, просто средство связи.
– С кем?
– С кем угодно. Причем одностороннее. При желании. Читаешь, смотришь, а тебя не видит никто. Удобно.
Мать ничего на это не сказала, вернулась к тетрадям. Дочь отложила телефон. Она понаблюдала за матерью, посмотрела на старый прабабушкин буфет, в дальнем углу его широкой выступающей части стояла иконка из плотного, расслоившегося по краям картона, тоже прабабушкина. Мужское лицо смотрело с наклеенной на картон лаковой бумаги. Волосы длинные, глаза громадные, печальные. По полям проглядывали совсем мелкие картинки, не разберешь, что на них; потерлись. Дочь не раз заставала мать у этой иконки. Губы матери шевелились, она крестилась, кланялась.
– О чем ты просишь у Бога? – спросила дочь.
Мать сняла очки. Удивленно посмотрела на нее.
– Чтобы не оставлял меня.
– А конкретно о чем-нибудь просишь?
– Нет.
– Почему?
– Он и так все обо мне знает.
– Тогда зачем молиться?
Смартфон пиликнул, пришло какое-то сообщение.
– Прости, Рита, – сказала мать, – но я в этих вопроса не сильна, из всех молитв знаю только «Отче наш», твержу, когда возвращаюсь домой темным переулком. Бабушка в церковь ходила, посты соблюдала. А я так.
Дочери исполнилось тринадцать лет, матери сорок пять, ее звали Александрой или коротко – Шурой. Отцом Риты был командировочный инженер Сергей, красивый, веселый, не то что бледная, строгая Шура. Впрочем, с инженером и она стала мягче, улыбчивее, спокойнее. Ей казалось, что он живет в каком-то другом мире, более ярком. И более простом. Они познакомились на улице. Он спросил дорогу к рынку. Она объяснила и предупредила:
– Но рынок уже закрыт.
– Черт! – воскликнул инженер, – так захотелось вдруг клубники, до одури, шел по улице и запахло клубники, прямо накрыло, уже ни о чем думать не мог, кроме нее. Из дома пахло, на первом этаже окно открыли, наверное, варенье поставили варить.
– Да, – Шура улыбнулась, – я шла мимо этого окна.
– Значит, вы меня понимаете.
– Я могу угостить вас клубникой, у меня растет в саду.
Шура сама не ожидала от себя такой храбрости. Очень уж с прохожим легко было разговаривать. Как будто не всерьез.
– Буду счастлив!
По дороге она рассказала, что дом у них старый, на окраине, семейное гнездо, прабабушку помнит, удобств нет, отопление печное, яблони прадед сажал после войны, до си пор плодоносят. Дошагали до дома уже в сумерках. Шура усадила Сергея за стол не кухне (той самой, с печкой, буфетом, иконкой), взяла миску, сказала, что сейчас наберет клубники и вернется. Но он отобрал у нее миску, положил на стол и сказал:
– Милая. От тебя самой клубникой пахнет.
Уснули в обнимку на старенькой панцирной кровати в небольшой, примыкающей к кухне комнате (будущей Ритиной, мать ночевала на кухне, на диване). Утром Шура проснулась, командировочный лежал на боку и смотрел на нее ласково.
– Милая, я ведь уезжаю сегодня.
Клубники она ему набрала, в полулитровую банку.
– В поезде съешь.
Она вспоминала его с благодарностью. С приятно томящей грустью. Он был ее недолгой свободой (от самой себя).
Никаких этих подробностей о своем появлении на свет Рита не знала. Но и то, что ее отец был проезжий командировочный человек, Шура от дочери не скрывала. Шуре и в голову бы не пришло скрывать.
Девочка родилась в марте, имя ей дали в честь прабабушки. Шура надеялась, что девочка станет походить на отца, и внешностью, и характером. Но Рита пошла в мать. Копия! – восклицали знакомые. Но копий в живой жизни не бывает. Рита оказалась очень уж рассудительна, прохладна к другим людям. Возможно, именно эта прохлада позволяла ей составлять о человеке точное мнение.
В разговоре о молитве про самое главное Шура умолчала. О самой что ни на есть конкретной своей просьбе. Шура молила у Бога любви к родной дочери. Но любви не возникало. Чувство долга было, жалость была, вина. Но не любовь. Соседского мальчугана Вовку шести лет Шура любила, а свое продолжение (отражение) не могла. Умная дочка это понимала. Несомненно.
Они сидели на кухне, едва слышно стрекотали часы. Рита просматривала ленту в социальной сети, мать взяла последнюю из стопки тетрадь, Ритину.
Шура проверила контрольную. Ничего в ней не исправила, поставила аккуратную двойку и написала: «Не списывай» с восклицательным знаком. Придвинула тетрадь к дочери. Рита оторвалась от экрана, посмотрела на двойку и на замечание.
– Я не списывала.
– Я видела.
Рита спорить не стала.
– Ты же умная девочка, чего тебе стоит вдуматься в материал, подучить формулы.
– Подучу.
– Сделай одолжение.
Рита терпеть не могла математику. Видимо, от того, что именно мать ее преподавала.
– Отложи телефон, сходи за водой, чайник поставим.
– Там есть вода.
– На утро не хватит.
– Утром и схожу.
– Ладно, я сама принесу.
Мать ушла, Рита приблизилась к буфету, посмотрела на иконку и сказала большеглазому:
– Я ее ненавижу. Пусть она не возвращается.
Думала перекреститься, но не стала.
Прошло двадцать минут, мать не возвращалась. Через час в дверь постучали.
Коля не знал, как быть. Улыбаться нельзя, это ясно. Надо смотреть, сочувственно, но спокойно. Сказать: привет. Или не сказать?
С такой катастрофой Коля еще не сталкивался. Она была слишком велика. Невозможно осмыслить. О смерти вообще задумываться опасно. О собственной, например. Или о смерти близких. Даже о смерти кошки Муси, которая жила во дворе и никому в руки не давалась. Вдумаешься, как следует, и смерть станет реальностью. Но вот она стала реальностью, а думать о ней совсем невыносимо. Слишком уж велика. Не по сравнению с тобой, а по сравнению со всем, включая самые дальние и самые громадные звезды, чей свет (ты его наблюдаешь ночью из окна комнаты) добрался до тебя через миллиард лет. Или больше. Ты его видишь, но его уже нет. (Физик бы поправил: нет источника света. Верующий бы сказал: свет вечен.) Думать о смерти жутко, не думать не получается. Она притягивает. Всех, всё.
Примерно так думал Коля, когда они с отцом ждали приезда Риты, двоюродной Колиной сестры. Рита осиротела в начале мая. Ее мать, тетя Шура, отправилась за водой и, не дойдя нескольких шагов до колонки, упала замертво. Тромб, – сказали врачи.
Коля воображал, как покатилось пустое ведро.
Однажды он побывал в этом доме, приезжали летом, вместе с матерью. Коле было шесть. Он запомнил белую печь, большой буфет, высокое зеркало в углу комнаты, круглый стеклянный глаз часов, тропинку, заросшую по бокам травой (он знал подорожник и пырей). И худенькую белобрысую Риту. Сестру. Она читала книжку с картинками и не обращала на него внимания. Так запомнилось. Рита сидит на диване, перелистывает страницу и открывается картинка: замок на вершине горы, облака до вершины не достигают, плывут внизу.
Когда мать уехала за Ритой, отец с Колей принялись освобождать маленькую комнату. Коля переносил свои пожитки к родителям, отец передвинул шкаф, отгородил для сына закуток.
– Ничего, – утешал он Колю, – возьмем ипотеку, купим трехкомнатную, будет у вас у каждого свое помещение.
Коле не жалел комнаты и тесниться соглашался, ему не хотелось переезжать в другой дом, он любил Маленковку, вид из окна седьмого этажа на железную дорогу и дальше, на Сокольники.
– Будет еще лучше место, – обещал отец.
Они заказали через интернет раскладное кресло для Коли, тумбочку, стеллаж. Коля попросил большую географическую карту на стену, заказали и карту. В день приезда мамы с Ритой все у них с отцом было готово, квартира пахла чистотой, на плите стояла запеченная с картошкой курица. Торт был не к месту, купили конфет.
Они видели из окна подъехавшее к подъезду такси, выдели, как отворилась дверца, как из машины выбралась мать, а за ней – худенькая белобрысая девочка. Водитель вытаскивал из багажника большой чемодан.
Поздним вечером Рита наконец осталась одна в своей новой комнате и принялась раскладывать вещи. В дверь постучали, тетя Люба спросила разрешения войти.
Она вошла огляделась. Увидела на полке картонную икону, расслоившуюся по краям. Чуть не заплакала.
– Как ты, Риточка?
– Ничего. Нормально.
– Я подумала, вдруг тебе не хочется одной оставаться? Я могу с тобой. Матрац положу здесь у стены. Чтобы вместе.
– Да нет.
– Нет?
– Не волнуйтесь, я лучше так.
Люба погладила девочку по голове, обняла.
Ночь была какая-то ненастоящая, ей недоставало глубины. Иногда проходил поезд, Рита слышала его ход. Проезжали машины. За стеной кто-то возился.
Рита лежала, лежала. Поднялась, приблизилась к иконке. Большеглазый едва различим в полумраке.
– Пусть она вернется, – попросила Рита.
Подошла к окну, посмотрела на железную дорогу.
________________
*рассказ был опубликован в ВК Елены Долгопят без названия (03.02.2023)