Лизе приснилось, что она просыпается от телефонного звонка.
Лиза в этом сне – старуха. И это был не первый ее сон, где она просыпается старухой, но первый с телефонным звонком. Встать нет сил, но Лиза все-таки садится на кровати, спускает ноги, долго нашаривает ногами тапки, не находит. Телефон звонит, звонит. Лиза поднимается, идет босиком по ледяному полу, медленно, мелкими шагами, получается очень долгий путь от кровати до телефона. Он стоит на табурете у стены, старый аппарат из шестидесятых годов. Звонит, звонит. Лиза берет трубку.
Лиза проснулась (слава Богу, не старухой). Действительно, звонил телефон. У изголовья, на тумбочке. Не такой, как во сне, не из прошлого. Трубка стояла вертикально в гнезде, клавиши на ней нежно светились.
Лиза сняла трубку. Услышала Ритин голос (Рита была зав. отдела учета и главный хранитель по совместительству):
– Какое счастье, я уж не надеялась, всем звоню, никто не откликается, то ли спят, то ли разъехались.
– Рождество.
– Смерти без разницы. Короче, Ляля Сумарокова вчера умерла. Сестра ее звонила, велела немедленно приезжать. Встретимся у метро. Через час.
Рита, как и Лиза, проживала в Кузьминках, только квартира у нее была не съемная, а своя.
Лиза быстренько приняла душ, заварила себе черного чая, который она любила пить со сливками, только сливок, к сожалению, не нашлось, пришлось пить так.
Утро было сумрачное, градуса три мороза, не больше; черный асфальт, лужи. Народу в городе мало, вагоны в метро полупустые. Лиза и Рита сидели, молчали, поезд грохотал в подземелье, сквозняки гуляли, дуло из приоткрытых окон, тогда составы были не такие роскошные (бесшумные, плавные, с кондиционерами), как нынешние. Хотя и сейчас появляются вдруг старые составы, подходят, как ни в чем ни бывало, отворяют двери, входишь с опаской, а ну как ступишь прямиком в прошлое.
Ехали они на другой конец Москвы, две пересадки с одной линии на другую. Дальше на автобусе. Район у МКАД. Панельные дома. Лиза эту дорогу хорошо знала. Ляля иногда позвонит и скажет:
– Приезжай, я тебе один документ покажу, сегодня нашла, письмо, знаешь от кого? От Алексея Германа, очень хорошее письмо, я его тебе отдам.
Лиза уже знала, что навряд ли это письмо получит, но, конечно, ехала, с бланком акта (два экземпляра, оба подписаны директором), с вафельным тором (Лялин любимый). Приезжала. Ляля мигом ставила чайник, резала торт. После чая вела в комнату, давала письмо, Лиза читала, Ляля письмо забирала, говорила:
– Нет, не могу. Вдруг захочу увидеть, в руках подержать, поцеловать.
– Мы копию снимем, – обещала Лиза (тогда еще не было таких телефонов, которые фотографируют).
– Что ж я копию целовать буду? Она и пахнуть будет по-другому, копия. Нет, не могу, ты прости, дорогая, думала, что смогу, но это как взять и палец собственный отрезать и отдать. Не огорчайся, вот умру, все вам пойдет, весь архив, я завещание составила, сестра в курсе, ей квартира, вам архив, а мне рай.
Ляля была конечно уже старушка (хорошо за семьдесят), но бодрая, в близкую ее кончину не верилось.
По дороге зашли в магазин.
Он был круглосуточный, совсем небольшой. Но бутылок много, полно. Лиза сказала:
– Ляля любила «Молоко любимой женщины».
– «Молоко Богородицы» на самом деле. Как по мне, и то и другое звучит странно. И водку еще возьмем, «Кристалловскую». Я заплачу.
– А я торт вафельный возьму.
К кассе прилеплена была картонка с надписью большими черными буквами: ПРОДАВЕЦ НЕ ГОВОРИТ НЕМОЙ.
Продавщица собрала им пакет. Дала сдачу. Спросила:
– Времени сколько? А то у меня батарейка села в часах.
– А это не про вас, значит, написано, что продавец немой, – поинтересовалась Рита.
– Про меня. Чтобы с разговорами не приставали.
От магазина было уже недалеко. Но торопиться не хотелось. Сестра наверняка ждала. Ляля обычно, когда ждала, в окно смотрела. В этот раз никто не смотрел. Но свет в окне горел, а вообще, мало окон светилось, люди спали.
– Так не хочется туда идти, – сказала Лиза.
– Согласна.
Но медлить уже не стали. Набрали код.
– Кто?
– Это мы, Тамара Сергеевна, из музея.
– Жду.
Поднялись на второй этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Вошли. Никто их не встречал.
– Мы здесь! – воскликнула Рита
– Жду.
Голос у Тамары Сергеевны был низкий, солидный, а у покойной Ляли был не голос, а голосок, высокий, девчоночий.
Сняли пальто, шапки, разулись. Все медленно, нехотя. А пахло в доме чем-то вкусным, ванильным. Вышли из прихожей и увидели Лялю.
Рита сказала, как ни в чем не бывало:
– Соболезнуем, Тамара Сергеевна, большая потеря для всех нас.
Ляля на миг растерялась, а потом взяла и подыграла; ответила низким сестринским голосом:
– Да, очень ее жаль. Могла бы, конечно, и получше прожить свою жизнь. Пойдемте к столу, помянем.
Потом, конечно, Ляля виноватилась, рассказывала, как страшно ей было переживать эти долгие новогодние праздники:
– Я уже с кастрюлями разговаривать стала, с зубной щеткой здоровалась, а с кошкой мы поругались, она мой свитер изодрала. Я его вязала, петли считала, три раза горловину перевязывала. Такой свитерок получился – загляденье; нежный, добрый, так и льнул ко мне, я только пару раз примерить успела. Эта дура налетела, приревновала. Его ко мне, меня к нему. И вот я поняла, что еще немного и повешусь тут одна.
– Вы бы могли просто позвонить, я бы приехала.
– Я звонила, Лиза, я очень звонила, но ты трубку не брала.
– Я домой ездила, на родину, вчера вечером только вернулась.
– Ну вот, ну вот. А Рита бы так просто не приехала, сказала бы, что после праздников. Так ведь?
– Пожалуй.
– Ну, ладно, не сердитесь на меня, смотрите, сколько я всяких вкусностей наготовила.
Первый тост был за Рождество, его Ляля сказала. Второй тост сказала Рита:
– Ну, артистка, за вас. За здравие.
Посидели, поели, выпили, опьянели, спросили, конечно, про Лялину сестру, как она там в городе на Неве.
Собрались уходить. Лиза позвала их в комнату, там лежало на столе письмо, то самое, от режиссера Германа, за 1972 год.
– Берите, – сказала Ляля. – Берите навсегда.
Через полгода примерно позвонила Лялина сестра, сообщила о ее смерти. Рита с Лизой вновь встретились у метро. Народу на этот раз было полно, чуть не потеряли друг друга в толпе в переходе. Зашли в тот же магазин, продавщица была другая, а табличка все та же. Взяли «Молоко любимой женщины», водку «Кристалл» (Рита ее называла: кристаллическая водка). Не знаю как Рита, но Лиза надеялась, что сейчас они увидят Лялю живой и невредимой. Не увидели.
Посидела, помянули. Затем в тишине разбирали архив: письма документы, фотографии. Кошка наблюдала.
________________
*рассказ опубликован в ВК Елены Долгопят (01.05.2026)