Матвей очень отличался от всех прочих киномехаников. Чем отличался? Собранностью, аккуратностью, педантичностью. Смотрел он всегда строго сквозь небольшие круглые очки. Одевался чисто. И пахло от него чистотой, и в аппаратной пахло чистотой. Кафельные стены сверкали. На полу – ни соринки. И все пленки были всегда в полном порядке, просмотрены, подготовлены к показу. Сеанс начинался вовремя, изображение было четким. Если только сама пленка изначально не оказывалась старой.
Все наши прочие механики были пьющие, безалаберные. Сеанс мог вдруг прерваться, а потом начаться с другого места, и части могли перепутаться. То есть механики становились вроде как соавторами фильма. Замедляя, прерывая, меняя последовательность действия, убирая звук, добавляя громкость. Хотя, конечно, никакой авторской воли у них не было. Чистое разгильдяйство.
Матвея ценили, именно ему поручали важные кинопоказы.
К обеду мы накрывали стол в небольшом коридоре. За едой вели беседы, об искусстве тоже. О Тинторетто, к примеру. Что-то такое про тени. Помню смутно. Скорее голоса помню, чем разговор. Светочкин голос (Тин-торет-то), и Владлена голос (Тин-торет-то).
Говорили мы обо всякой всячине, о пустяках, о житейском, о прошлых временах, о кино и литературе .
И вот однажды киномеханик Матвей явился к нам на этаж непрошенным гостем и сел за наш стол. Ему, конечно, налили чаю. Предложили не стесняться и брать все, что заблагорассудится.
– Вот сыр у нас прямо из Франции.
(Один тамошний славист работал у нас на днях, угостил).
Матвей поблагодарил, но есть ничего не стал и к чаю не притронулся. Сидел, слушал наши разговоры или не слушал, картинки на стене рассматривал. Прокудин-Горский, фотограф. Виды и типы России. Вроде как сквозь цветные стеклышки смотришь из своего времени в даль прошлого. Вглубь.
А день был – 14 февраля.
Матвей вдруг встал, и все, конечно, обратили на него внимание и смолкли. Матвей вынул из кармана пиджака открытку раскрыл и прочел стихотворное признание в любви некой прекрасной, похожей (в стихах) на хрупкий весенний цветок, девушке.
Матвей сложил открытку, сказал:
– Лиза, это вам. – И протянул открытку.
Лиза сидела на другом конце стола, ей передали послание из рук в руки. Что там было изображено на этой открытке, я не разглядела.
– Спасибо, – сказала Лиза.
– Вам спасибо, – ответил Матвей.
Он положил в чай три ложки сахара и принялся его размешивать.
Светочка (отдел анимации) предложила ему вновь сыр.
– Я днем не ем, – сказал Матвей, – только чай.
– У нас конфеты есть к чаю. Угощайтесь.
– А что за конфеты, какой там состав?
– Сахар, в основном, – сказал Владлен (отдел изо) и взял конфету из коробки.
Матвей принялся пить чай, а Лиза ушла к себе работать. Дверь оставила открытой, как и всегда, не любила быть за закрытой дверью. Иногда отвлекалась от бумаг и слушала застольные разговоры или чьи-то шаги. Ничего особенного, просто голоса и звуки, жизнь.
Лиза села за компьютер, открытку от Матвея сунула в ящик стола. Начала работать, описывать документ. Увлеклась, успокоилась (работа всегда ее умиротворяла). Ничего уже не существовало кроме письма (почерк разборчивый, а подпись – нет).
Матвей встал в дверях. Понаблюдал за ней. Кашлянул. Лиза отозвалась, не отрываясь от письма:
– Да.
– Это я, – услышала.
Посмотрела на Матвея.
– Я на минутку. Хотел вас попросить.
– Вы подойдите.
Он приблизился.
– Лиза, вы в субботу не очень заняты? Я бы хотел вас позвать. Погоду хорошую обещают. Последнее тепло. Я вас приглашаю. В Парк культуры. Погуляем. В кафе посидим.
– Спасибо, Матвей, но я не могу.
– Заняты все-таки.
– Да. У меня ученики в субботу и воскресенье, но дело не в этом, я просто не хочу.
– Со мной не хотите.
– Да.
Вот так вот прямо и сказала. И смягчать не стала, хотя могла бы, типа: вы, Матвей, очень хороший, славный, но у меня нет такого чувства, какое вы испытываете ко мне. Ни малейшей даже надежды не подала, ни лучика.
А разговор этот все в коридоре, конечно, слышали.
Отказ подействовал на Матвея катастрофически. Он стал путать части. Не вовремя начинать сеанс, показывал фильм даже и при пустом зале. А как-то раз закончил показ на середине. Директор потом спрашивал, почему он так поступил.
– Скучно, – отвечал Матвей.
– Фильм скучный?
– Все скучно.
Длилось это безобразие и день, и второй, и третий. А на четвертый день в Лизин кабинет вошла секретарша директора Алиса Федоровна. Дверь за собой она закрыла.
– В пятницу у нас премьерный показ. Фильм Юры Солодова, – сказала Алиса Федоровна.
– Я в курсе.
– Пойдешь смотреть?
– Конечно.
– Не пойдешь. Мы показ отменим, у нас нормального киномеханика нет, был один, да сплыл.
– Васильев прекрасно покажет, справится.
– Васильев лежит с воспалением легких, у Курочкина запой, братья Семеновы ненадежны. А ты знаешь, какой нервный человек Юра Солодов. А ведь мы его нового фильма уже три года ждем, это событие, вся Москва будет, в кассе ни одного билета, мы, сотрудники, в проходах будем сидеть, у стеночки стоять. Телефоны оборвали. А если что-то перепутается при показе, или звука не будет, Юра в истерику впадет, сеанс отменит, нас запишет во враги, лично директора запишет во враги… Юра – гений, мировая величина, нам его терять никак нельзя. Короче, подруга. Скажи своему Ромео, что погуляешь с ним в парке в следующую субботу. Всели надежду. А после показа можешь сказать, что передумала.
– А потом еще какой-нибудь супер показ будет.
– Потом – суп с котом. Как мы в детстве говорили.
– Мы тоже так говорили.
– Ты, наверное, думаешь: вот старая ведьма, какую гадость предлагает.
Лиза так и думала.
– Но я ведь знаю о тебе. Потому и надеюсь.
И ушла.
А что же она знала? Да вот что.
За пару лет до описываемых событий ушла в декрет вторая сотрудница рукописного отдела Танечка. Лиза осталась одна, успевала с трудом (а был план по постановке на учет новых поступлений, по комплектованию, по публикациям научных статей). Лиза была человек медленный. Не ленивый, но очень уж дотошный. Не могла пройти мимо упомянутой в письме Алевтины Сергеевны (например), пыталась выяснить, кто это, какое отношение имеет к автору письма оператору такому-то. И так далее и тому подобное. Описания документов Лиза составляла превосходные: подробные, точные, но очень уж долго она их готовила. Все понимали, что такова Лизина природа, что по-другому она не сумеет.
Решили найти второго сотрудника. Лиза очень этого неведомого второго боялась, потому что привыкала к людям с трудом, наглых, громких, сплетников, глупцов едва могла выносить. Но директор обещал найти человека подходящего, обещал взять не сразу в штат, а на испытательный строк.
– Если не устроит, подыщем другого.
И вот вскоре после ухода милой (хотя и несколько безалаберной) Танечки Лизе в пару взяли молодого человека с твердым именем Игорь. Он оказался идеальным: и знающим, и толковым, и работящим. И внешне он Лизе понравился. Неброский, но приятный. И разговоры с ним были не пусты (не всё же они корпели за старыми бумагами, отрешившись от мира, иногда и разговаривали меж собой). Игорь прекрасно знал и старое, и современное кино, время от времени рекомендовал Лизе какие-нибудь новые фильмы, и Лиза его рекомендациями пользовалась. И вот однажды Игорь пришел утром и сказал Лизе, что посмотрел фильм Юры Солодова.
– Сто раз зарекался смотреть его кино, но вот не удержался, очень уж расхвалили. Я от его фильмов заболеваю, такие они мрачные, смотрю потом как лекарство «Мышьяк и старые кружева», смех излечивает. И сам Юра – как его фильмы, я как-то раз во вгиковском буфете оказался за ним в очереди. Я не достоял, ушел. Лишь бы от Юры подальше. Потомку что от него исходила черная тоска. И на лекции его я не ходил, слава богу читал он их у нас недолго.
– А я считаю и Юрия, и его фильмы светлыми. Печальными, но светлыми. Он чудо.
– Возможно, – не стал спорить Игорь.
И принялся за работу.
Лиза после этого разговора попросила директора в штат Игоря не брать.
С Игорем расстались, а секретарша Алиса Федоровна посоветовала директору искать кандидата не только умного и работящего, но и любящего режиссера Юру Солодова и его фильмы.
После разговора с Алисой Федоровной, ближе к вечеру, Лиза поднялась в четвертую аппаратную (того самого, Годаровского, зала со стереозвуком).
Матвей сидел на стуле и прижимал к носу платок. Увидев Лизу, Матвей вскочил.
– Сядьте ради бога, – попросила Лиза, – не пугайте меня. У вас кровь из носа. Что случилось?
– Упал! – радостно воскликнула Матвей. – Разбил!
Может, он и не радостно воскликнул, может, Лизе только так показалось.
– Врача вызвать?
– Нет, все хорошо, кровь практически остановилась, вот как только вы вошли, так и остановилась. Простите, что напугал вас.
– Не напугали. Я зашла сказать, что согласна прогуляться с вами в следующую субботу, только обещайте взять себя в руки, не нервничать, я нервных людей не выношу. Выпейте успокоительное перед сеансом, спросите в аптеке. Только рекомендованную дозу не превышайте.
Матвей дал слово. Лизе показалось, что он сейчас расплачется, и она поспешила уйти. Спускалась вниз на медленном лифте, смотрела на себя в зеркало и думала: неужели я до такой степени, до слез, могу кому-либо нравиться?
Народу на премьерный показ, и в самом деле, собралось огромное число, и стулья из кабинетов приносили, чтобы уважаемая публика могла устроиться хотя бы с какими-то удобствами. Даже страшновато смотреть из аппаратной в такой большой, переполненный людьми, зал.
Матвей был готов, собран. Он знал, что Лиза среди публики (у стеночки или прямо на полу, перед экраном). Он чувствовал себя на самом ответственном посту. Как будто весь ход вселенной от него сейчас зависел. Быть миру или не быть. Матвею даже и вовсе не до Лизы сейчас было, вот правда.
Режиссера пришел за несколько минут до начала, занял место в седьмом ряду с краю (место нарочно берегли для него), ни с кем не заговорил, даже не поздоровался, смотрел мрачно.
Чуть-чуть сеанс задержали, это по просьбе директора, чтобы все успели разместиться.
Итак. Начали.
Все шло хорошо. Звук, картинка, но, видимо, все-таки волнение и даже какая-то эйфория (от вчерашнего явления Лизы в аппаратной) затмили разум Матвея. Он перепутал части. Последовательность. Третья часть стала четвертой, а четвертая пошла третьей.
Никто из публики этого не заметил (кроме, конечно, самого режиссера), правильную последовательность зрители не знали. Уловили некую странность в развертывании сюжета, решили, что так оно и задумано.
Матвей-то свою ошибку заметил. Но ничего уже предпринять не мог, не останавливать же показ. Он так и ждал, что сейчас встанет со своего места в седьмом ряду режиссер и крикнет:
– Убили!
Но, как ни странно, режиссер сидел тихо, не скандалил. Неужто не заметил? Или, может быть, решил пощадить киномеханика и весь музей? Ой, вряд ли. Не в его это было природе. Конечно, кричать «Убили!» он тоже не стал бы, но поднялся бы и ушел – демонстративно.
Но он не вставал и не уходил. А знаете, почему? Да потому что ему понравилась эта нечаянная перестановка. Он потом перемонтировал фильм; то есть так и поменял местами третью и четвертую части. И честно рассказал в интервью, что виной тому случай – ошибка киномеханика.
Так что сеанс закончился благополучно.
Но если вы думаете, что Лиза после этого благополучного сеанса сказала Матвею: я передумала, наша прогулка отменяется, то вы ошибаетесь. Лизе противно было так обижать доверчивого Матвея. Так что прогулка их состоялась.
Встретились утром у метро, перешли мост, повернули в парк. Утро было светлое, но неяркое. Тихое, ленивое. И шли они тихо. Говорить не хотелось, молчали. В парке сели на скамейку. Виднелась река.
– Когда вы успели в меня влюбиться? – спросила Лиза.
Матвей снял очки. Посмотрел на Лизу. Сказал:
– Я решил жениться. И стал смотреть внимательно. На всех. Помните, вы готовили фуршет к открытию выставки?
(Да, готовили, было дело, раскладывали оливки, колбасу резали и сыр. Бутылки с вином расставляли и сок.)
– А я помогал пакеты с продуктами таскать из машины к вам туда, наверх.
(Машина была, кстати, Алисы Федоровны.)
– Вы, Лиза, сказали мне, чтобы я поел, и полную тарелку наложили всякой снеди. Ну, вот, я ел и наблюдал, как вы все это ловко делаете, режете, раскладываете, мне приятно было на вас смотреть. А дома, вечером, я сидел с матерью на кухне и вдруг вспомнил вас, а мать говорит: чего ты улыбаешься? И я понял, что точно – улыбаюсь. И еще мне казалось, что вы сидите с нами вместе за столом и радио слушаете.
– Вы у мамы один?
– Да. Папа умер. Мне было три года, я его не помню. Фотографии люблю его рассматривать. Особенно, когда он маленький. Мне кажется, что это мой товарищ, что мы с ним дружили. Я на него не похож, я, как мама, светленький, близорукий. А он черный. На цыгана похож. Он был военный.
– Так это вы его шапку носите зимой?
– Заметили? – обрадовался Матвей. – Его, да. Кокарду снял. А вмятина осталась.
– И мой отец умер, вот совпадение. Он был инженером. На десять лет младше мамы. Мама меня родила поздно, в сорок два года. Но выглядела хорошо, судя по фотографиям. Спортивно. Я тоже люблю прежние фотографии смотреть. Мама была уверена, что папа ее переживет. Говорила, как и в чем ее хоронить, а вышло не по ее.
– А мама ваша работает?
– Нет. Или да. Домом занята. Печка, колонка, огород, кошка. И так далее.
– Лиза, можно я вас поцелую?
– Нет.
– Я вам совсем не нравлюсь?
– Вы мне нравитесь. Но не так, чтобы целоваться. Я рада, что разглядела вас. Вы теперь для меня существуете.
Они покинули парк вернулись на другую сторону реки, по Пречистенке дошли до Кропоткинской. Лиза сказала, что устала и поедет домой и что провожать ее не надо.
Она ехала в метро и представляла, как Матвей представляет ее. Как она, Лиза, существует в его воображении. Может быть, даже целует Матвея. Наверняка.
________________
*рассказ опубликован в ВК Елены Долгопят (24.04.2026)