Мужчина попросил одну старушку присмотреть за его чемоданом. Сказал: я быстро. Старушка подумала, что он пошел в туалет (никто в своем уме не потащит в эту вонючую клоаку свой чемодан). То, что в чемодане может быть бомба, ей и в голову не пришло. В те времена про бомбы не задумывались.
Чемодан был небольшой. Небольшой, коричневый, уголки металлические, замок металлический. Во времена старухиной молодости с такими чемоданами ездили в командировки. Считай, что налегке.
Мужчина поблагодарил и отправился по своим делам. Старушка положила на его чемодан три раза прочитанную газету с решенным кроссвордом.
Ехала она далеко, за Урал, к дочери. В Москву прибыла ранним утром, на Киевский вокзал. Дождалась открытия метро, спустилась к платформам, добралась до Комсомольской, перешла на Казанский, с трудом отыскала свободное кресло (объявили посадку на какой-то поезд, и некоторые люди принялись сниматься с насиженных мест).
Старуха устроилась на освободившемся сиденье, достала сверток с пирожками (с яйцом и зеленым луком; дома напекла), поела, выпила из термоса чая (кипяток набрала в поезде) и настроилась на долгое ожидание.
Отдыхала, разглядывала пассажиров (многие спали). Смотрела в каменную высь. Вставала, когда уставала сидеть, и вновь садилась. Пару раз отлучилась в туалет (попросила соседку присмотреть за багажом). Мужчина за своим чемоданом не возвращался. Старуха подумала, что он куда-то поехал по Москве. Мог бы, конечно, отнести свой чемодан в камеру хранения, но там, конечно, очередь. Не захотел тратить время.
Час прошел после его ухода, второй прошел, третий. Мужчина не возвращался.
Прошел четвертый час, объявили старухин поезд. Она поднялась, захватила свою поклажу (большую сумку с надписью USSR), выбралась из ряда и потащилась к выходу на посадку. Газету оставила на чемодане; низачем.
Старуха шагала в толпе к выходу на платформы. Увидела милиционера. Он стоял у стены. Может, высматривал кого-то в толпе, или так – отдыхал.
Старуха подошла к нему.
– Сынок, – обратилась она к милиционеру.
– Слушаю вас.
– Я вот там, – старуха указала на ряды пассажиров, – газетку оставила на чемодане.
– Принести прикажете газетку? – насмешливо спросил милиционер.
– Нет, сынок, спасибо, – не уловила насмешки старуха. – Бог с ней. Это ориентир. Еще ориентир – офицер сидит, а рядом с ним женщина с рыжими волосами, хной красит. Я возле нее сидела. Один мужчина попросил меня присмотреть за его чемоданом. Сказал, что мигом, да вот уже четыре часа как его миг длится; мне неспокойно.
– Как он выглядел? – поинтересовался милиционер.
– Ростом небольшой. Худой. Смуглый. Костюм белый. Но не нарядный, мятый. Жеванный.
Она закончила описание и смотрела на милиционера, ожидала еще вопросов.
Вопросов не было.
– Я могу идти?
– Конечно.
– А то уже посадку на поезд объявили.
– Да, идите, не беспокойтесь.
– Хорошо, спасибо.
Милиционер наблюдал, как она шагает с толпой. Понаблюдал и направился к указанному ею месту возле офицера и рыжей тетки.
Увидел в проходе небольшой чемодан с лежащей на нем газетой, пробрался к чемодану. Ни слова не говоря взял газету (на пол бросать не стал, сунул в карман), взял чемодан (мал, да увесист). Тетка и военный не возражали, но смотрели с любопытством. Милиционер выбрался с чемоданом в проход и последовал к выходу на пригородные платформы.
Милиционер знал (почти наверняка), что хозяин чемодана мертв.
Три часа назад обнаружили мужчину в белом измятом костюме. У стены под таксофоном, с ножом в животе. Документов при убитом не нашлось.
Старуха, конечно, не знала, а он знал.
По всем правилам следовало о чемодане доложить, но Арсений (так звали милиционера) докладывать не стал. Дежурство его кончилось (позже, чем следовало; из-за этого жмурика в белом костюме), пока-пока.
Сел на электричку, чемодан поставил на сиденье у окна. Устроился свободно, нога на ногу. Еще бы закурить, и полный кайф. Но в вагоне не закуришь, а переть чемодан в тамбур или (тем более) оставлять его на сиденье без надзора никак не хотелось. Так что терпел без курева. Электричка полупустая, в открытое окно дует ветер. Свежо, приятно.
Примерно через час Арсений сошел на небольшой платформе, спустился с нее, и по тропинке через поле зашагал к дачному поселку. Чемодан в дом не понес, оставил в сарае. Дома переоделся, разогрел приготовленную женой с нежным именем Лина картошку и котлеты, вскипятил чайник, заварил покрепче. Поел. И отправился в сарай. Там у него имелся верстак, на него Арсений и положил чемодан, нашел кусок толстой проволоки, загнул конец, пошуровал в замке, открыл.
В чемодане лежала земля. Она была завернута в толстый надежный целлофан.
Арсений понюхал эту землю, потрогал, потыкал в нее щепкой. Земля и земля. Поначалу он огорчился (на что он надеялся? на золотой слиток?), но потом решил, что земля все-таки, наверное, особенная. Не зря же мужик пер ее в этом чемодане. Куда-то. Откуда-то. Что-то в ней, наверное, есть, невидное простым невооруженным глазом. Не только же из-за золотых слитков могут зарезать, верно?
На задах бани недавно росла яблоня, яблок она приносила много, но все горькие, мелкие, негодные. В начале лета Арсений ее спилил, а пень выкорчевывал. Осталось углубление. В него Арсений и высыпал землю, и вся она туда уместилась.
Ночью полил дождь. Под утро стих.
Арсений проснулся поздно, Лина уже ушла в детский сад; она работала воспитательницей. Своих детей у них пока не получалось (проверялись, никаких отклонений у обоих, так что надежды не теряли), Лина возилась с чужими. Она любила маленьких. Она была большая, круглая, теплая, спокойная.
Обычно после дежурства Арсений вставал вместе с ней (досыпал потом днем), любил выпить утреннего чая рядом с женой, а в этот раз разоспался и не слышал, как она вставала, собиралась, уходила.
Первым делом он решил взглянуть на землю за баней.
Арсений увидел, что из земли проклюнулась уже трава, да и не только трава. На месте прежней яблони народилась новая. Юная, свежая. За одну ночь вытянулась из земли. Яблонька-дитя. Ствол тоненький, веточки зыбкие, но уже с листвой, одна даже с яблоком. Висит плод, – бок зеленый, бок розовый, – весь в каплях; как бы мерцает. А утро тихое, нежное, прямо-таки детское утро И яблоня эта детская. И яблоко.
Дар.
Чей?
Неизвестно.
Кому?
А мне.
Так решил Арсений и сорвал яблоко (пролился с яблоньки небольшой дождь). Очень хотелось съесть это тяжеленькое, круглое, влажное.
Арсений вонзил зубы в розовый бок, наполнил рот кисло-сладким соком. Каким-то даже и на вкус розовым. Сожрал яблоко. Огрызок швырнул в пустое ведро. Нет, не пустое, с дождевой водой. Ведро это стояло у них возле лавки нарочно для мусора (огрызков, окурков, подсолнечной шелухи).
День после дежурства был выходной, собственный, ленивый, сладкий. Нет, кое-какие дела Арсений сделал. Поправил, к примеру, забор. Поправил забор и захотел уйти от жаркого уже солнца в дом, в прохладу. Выпил дома воды из чайника, потянуло в сон. Лег на диван, задремал.
Арсению привиделась девочка. Лет может быть семи. Незнакомая, глаза печальные. Девочка взяла его за руку и не отпускала. Сил вырваться не было, она через руку забрала все силы. Смотрела снизу вверх, маленькая, худенькая.
– Ты кто? – спросил Арсений.
– Ира.
– Отпусти меня.
– Отпущу. Но ты поклянись исполнить мою просьбу.
– Клянусь, – тут же согласился Арсений. Он бы на что угодно согласился, лишь бы она его отпустила.
– Съезди к моей маме, скажи, что моего папу убили, пусть заберет его из морга и похоронит.
– Когда убили? Где?
– Вчера зарезали у Казанского вокзала.
Она смотрела ему в глаза, руку не отпускала.
– Где я ее найду?
– Она в Москве живет, на Огородном проезде.
Номер дома назвала и номер квартиры. Сказала, что мать будет дома вечером, когда доберется с работы с другого конца Москвы.
– Съездишь? Скажешь?
Он произнес (и не расслышал свой голос):
– Да.
Очнулся в холодном поту, едва мог пошевелиться. Лежал бог знает сколько времени, смотрел, как солнечная полоса перемещается по стене. Музыка доносилась с чей-то дачи. Музыка требовала внимания, приходилось прислушиваться; какой-то странный набор звуков, точно разобрали ясную мелодию на мелкие кусочки, а потом попытались собрать обратно, но обратно не выходило, разве что на какую-то секунду начинала складываться мелодия и тут же ломалась.
Музыка мучила, мучила и смолкла. Арсений уговорил себя подняться.
Ходил сонный, вялый. Лина вернулась к трем. Трогала его лоб, принялась печь любимые им оладьи. Возле нее стало легче. Спокойнее.
Поели горячие оладьи со сметаной, выпили чаю.
– Что в «Авроре» показывают? – спросил Арсений.
«Авророй» назывался кинотеатр в райцентре, они с Линой туда иногда ездили, смотрели какую-нибудь чепуху. Арсений любил комедии. И детективы, но исключительно зарубежные.
– Про писателя. Мается мужик, мается. Галка говорит, что немножко скучно.
– Прекрасно, – сказал Арсений. – Смотаемся завтра на вечерний сеанс.
Лина, конечно удивилась, что Арсений захотел смотреть скучное, но возражать не стала. Она любила, когда они вместе выбирались на люди.
– А сегодня мне в Москву надо смотаться, по важному делу. Вернусь поздно.
И тут Лина не стала возражать.
Арсений переоделся в форму и отравился на станцию.
Электричка прибыла на Казанский в половине шестого. Арсений зашел в отделение, спросил ребят, что слышно о вчерашнем покойнике. Оказалось, что убийцу нашли. Он мотался у вокзала с руками в крови, пугал народ. Думали, принял чего-то, но он был не в себе по другой причине. Хотел убить любовника жены, проследил от самой своей квартиры до вокзала, потерял из виду, заметался и вдруг заметил возле таксофона.
– Стоит, гад, трубку снимает, двушку держит наготове. А я уже тут, рядом. Окликнул его, он повернулся и на нож напоролся. И тут я понял, что обознался, зазря человека угробил, костюм чертов сбил с толку. Совсем другой человек, даже ростом другой, меньше. Бес попутал.
Личность убитого оставалась неизвестной.
Арсений перебрался на другую сторону Комсомольской площади, дождался девятнадцатый автобус и доехал до Огородного проезд. Перебежал дорогу, через арку прошел во двор. Тетки сидели на лавочке у подъезда, судачили. Он приблизился и успел уловить: «снега не было». При виде милиционера тетки замолчали,
Зашел в подъезд, поднялся на третий этаж, позвонил.
Отворила женщина. Одета по-домашнему: халат, тапки. Из кухни доносилось скворчание. Пахло жареным луком.
Женщина смотрела на милиционера удивленно. Не растеряно, не испуганно. Удивленно.
– Здравствуйте, – сказал Арсений. – Я по поводу вашего мужа.
– Что? Что случилось?
– Вы позволите пройти? Через порог неудобно.
– Конечно!
Она отступила, давая ему дорогу, и крикнула:
– Толя! К тебе.
Вошел в прихожую Толя. Высокий, грузный. Спросил милиционера:
– Вы ко мне?
– Нет, – ответил Арсений. – Видимо, ошибся адресом. Неточные сведения. Прошу прощения за беспокойство.
Покидая квартиру, услышал, как Толя говорит жене:
– Рита, там лук горит.
Арсений спустился по истертым каменным ступеням. Тетки у подъезда вновь примолкли. Арсений остановился им. Ему казалось нужным спросить их. Но что спросить? Он вынул сигарету, закурил и направился к арке.
В арке (гулкой, прохладной) его и нагнала эта женщина, Рита. Прямо как была прибежала (халат, тапочки).
– Товарищ милиционер, погодите.
Она задыхалась. Перевела дух.
– Кто вам мой адрес дал? Умоляю, скажите.
– Не могу. Нельзя разглашать.
– Но почему вы пришли? Зачем? Скажите, умоляю.
– Вчера убили человека, на Казанском вокзале, появилась информация, что он – ваш муж.
– Как он выглядел?
– Убитый? Невысокий, худощавый, смуглый. В белом костюме.
– Так и знала, – произнесла Рита.
Она прислонилась к стене. Молчала. Мальчик проехал на велике, взглянул на них.
– Это мой первый муж, Александр. Мы с ним разошлись после смерти дочери. Она под машину попала. Мы рядом с шоссе жили, в Пушкинском районе. Сонечка гуляла с детьми; все помчались зачем-то на ту сторону. Они успели, а Сонечка не успела. Только первый класс окончила. Девочка моя. Каждый день вспоминаю. Мы с Сашей не сумели дальше жить вместе, он к матери уехал, в Черусти, а я замуж за Толика вышла, у него в наших местах дача была, а в Москве вот эта квартира. С Сашей не видимся. Я езжу к Сонечке на кладбище. В ее день рождения, на Троицу, на девятое мая. Вижу, что Саша тоже навещает. Оградку красит. Сирень посадил. На днях узнала, что шоссе это проклятое начали расширять, и что все старое кладбище под новое шоссе уйдет. И мне легче стало. Ужасно, да?
– Вы не могли бы отправиться со мной в морг, опознать тело?
– Конечно. Толика предупрежу, переоденусь.
– У меня к вам, Рита, еще просьба будет. Личная. Похоронить Александра.
– Я? А мать?
– Матери, может быть, и нет уже.
– Ну, если нет. Если нет никого близких.
(Арсений был уверен, что нет. Иначе бы Сонечка не просила.)
Он, конечно, догадался, что земля в чемодане была кладбищенская, с могилы Сонечки.
Могила – в Пушкинском районе. Значит, Александр набрал землю, сел на электричку, прибыл на Ярославский вокзал. Перешел на Казанский. Оттуда отправляются электрички до Черустей. Наверное, случился перерыв в электричках. Александр оставил драгоценный чемодан старухе и пошел в туалет (который, действительно, был клоакой, то есть – местом нечистым). Затем он собрался позвонить. Кому? Так и осталось неизвестным.
На другой день, как только Лина ушла на работу, Арсений взял в сарае лопату и тачку. Он решил выкопать яблоньку и выбрать землю. Землю вывезти в тачке на местное кладбище, ссыпать на какой-нибудь заброшенный участок, и яблоньку туда пересадить.
Он завернул со своей тачкой и лопатой за баню.
Сквозь легкое облако светило неяркое солнце. Трава зеленела.
Совсем неожиданно для себя Арсений поклонился яблоньке. И принялся аккуратно, стараясь не повредить корни, ее выкапывать.