Я пишу воспоминания о себе. Время от времени. Чаще всего мои воспоминания касаются вчерашнего дня, то есть – еще не остыли. Но иногда я пишу о давнем прошлом, о детстве, об учебе в МИИТе, о той себе, которой давно нет на свете, о несуществующей себе, и я даже не уверена, что существовавшей. Как и всякий (или не всякий?) воспоминатель, я понимаю, что все забыла, что выдумываю свое прошлое. А может быть, угадываю, кто знает.
Мне (сейчас) любопытно вот что: меняют ли мои воспоминания (мои фантазии – или заблуждения – о собственном прошлом, о себе) меня нынешнюю, мое настоящее. Не сродни ли мои попытки вспомнить – путешествию в прошлое охотников из слишком известного рассказа Брэдбери «И грянул гром» (про нечаянно попавшую из прошлого в настоящее бабочку, но уже в другое настоящее; того, из которого охотники отправились в путешествие, больше не существовало…).

Сегодня минус пятнадцать градусов, ощущаются как плюс двадцать пять. Ветер северный, ощущается как легкий бриз. Кофе растворимый, ощущается как шампанское брют. Электричка Пушкинская, ощущается как круизный лайнер (по Атлантике). Больница в Лосинке, ощущается как Новый год в Куршавеле. Кладбище в Братовщине, не ощущается.

Это я. Фотограф Оля Шин. Возле Музея кино, несколько дней назад.

С точки зрения вечности все происходит одновременно или не происходит вовсе.

Раннее утро, полумрак, первый автобус стоит на остановке. Все уже вошли, разместились, можно ехать.
– Подождите, – просит водителя пассажирка, – женщина идет.
Автобус стоит, все смотрят из окон, как она идет. Медленно, потому что лед.
Автобус маленький, окна большие, заклеены отчасти бумажками-объявлениями: водитель не принимает наличные (где не принимает, а где всегда-пожалуйста), к вам приехал цирк (да, точно, видела, шатер перед ТЦ «Акварель»), стоимость проезда (меня не касается, я за бесплатно, по соц. карте).
Если бы умела, сняла бы кино, как автобус стоит, а женщина идет к нему по льду, боится упасть. Долгий-долгий план. И ничего больше не происходит, ну, может быть, окно в доме рядом с остановкой засветилось или наоборот – погасло. Или гул самолета вдруг слышен. У кого-то из пассажиров телефон зазвонил. Закашлялся кто-то.
Она входит наконец, говорит:
– Спасибо.
А ей говорят:
– Ты не спешила.
А она говорит:
– Скользко.
Они друг друга знают. Не все, но многие.
Автобус трогается. Едем.

Насчет льда надо бы пояснить. Дело происходит в марте, небо безоблачное, днем снег тает, а ночью замерзает, так что утренние прохожие шагают по льду.

Георгий Бородин сфотографировал меня на вчерашней презентации. Друзья слушали мои глупости и умности. Какое счастье, что они пришли. И спасибо доброжелательному человеку – Юлия Комарова, она вела встречу.

Иногда мы гуляем в дачном поселке, он для нас вроде парка. Улицы все сплошь литературные; девятнадцатый век (за редким исключением), русская классика. Вот, например, улица Лермонтова.
Нет, сначала Грибоедова, по ней мы в поселок входим.
Направляемся от наших сереньких пятиэтажек через тихую (вскоре обещает стать громкой) дорогу и вот вам, пожалуйста, – Грибоедова, прямая, как Советская улица в городе Санкт-Петербурге (их там не меньше девяти, Советских). Когда-то Грибоедова была заасфальтирована, сохранились причудливые фрагменты, а сейчас шагаем по грунту. Воздух влажный, холодный, цветет и осыпается белая черемуха (бывает ли не белая, не знаю).
Немало заброшенных домов по Грибоедова, такое романтическое запустение: покосившийся штакетник, грязные оконца, заросший участок. Но есть и вполне приличные дома. Улица ведет к Ярославке, там по обочинам все перерыто, шоссе расширяют, поток на Москву медленный, – последний выходной день после майских праздников, все возвращаются в столицу. А в сторону области поток редкий, быстрый. Шоссе гудит. Мы смотрим, слушаем.
Возвращаемся по той же Грибоедова (хотя никакая улица не бывает той же самой в обратном направлении), но до конца не доходим, сворачиваем на Лермонтова. Она ведет в гору. Грибоедова прямая, а Лермонтова вверх и вниз, на Грибоедова гул, на Лермонтова тише. Но самая тихая, самая спокойная улица – Толстого. Дома на ней все добротные. Посредине растет золотая сосна. Это место – точка покоя. Или точка равновесия.
Есть и другие литературные улицы: Некрасова, Гоголя, Ломоносова. Но мы по ним не гуляем. Живем мы, кстати, тоже на литературной улице – Достоевского. Дач там нет. Стоят пятиэтажные дома, – чем не Петербургские?
Улица Пушкина тоже имеется. Не дачная улица, центровая. Все лучшие магазины поселка на Пушкинской. Красное и белое, Дикси, АСВ, Пятерочка, ларек от супермаркета Глобус, все не перечислишь.
Ежегодно в день русской письменности все жители поселка собираются на большом, полудиком стадионе, читают в микрофон фрагменты из произведений писателей, чьи имена носят улицы. Иногда какой-нибудь особо неистовый (кстати, улица Белинского тоже имеется) читает произведение целиком. Поэму Мцыри, к примеру. Или Горе от ума. Один житель улицы Толстого даже взялся читать Воскресение. Его слушали, потом устали, микрофон отключили.

(На всякий случай: последний абзац – вранье.)

Если снять фильм на замедленной скорости, то движение в кадре наоборот – ускорится. Все будут сновать туда и сюда, и в стороны, и вверх, и вниз; и птицы, и даже какие-нибудь старушки, не говоря уже о скоростных электричках, они и в реальности носятся со скоростью близкой к скорости света.
Можно подумать, изображение на экране – не реальность, можно подумать, выдуманная вами или мной история, – не реальность. Если пирамида Хеопса реальность, то и любой рассказ реальность. Или реальность – это молекулы, атомы и частицы, которых в составе рассказа нет, он бесплотен (если ни считать бумаги и знаков на ней). Ну, тогда не знаю. Наверное, это какое-то излучение, а человеческое воображение – его передатчик и приемник. Не знаю, а рассуждать берусь, да уж.
А каково содержание пирамиды Хеопса? Песок, камин, старые кости? Ясно, что нет. И рассказ – не бумага со знаками или без. То есть не только бумага. Не только камни. Но и некий смысл, то самое излучение, которое человек отправляет другому человеку. Очевидные всё вещи, что и говорить.
Не всякий уловит и поймет этот смысл, это послание. Да и не во всяком камне или рассказе послание есть, что уж там. Хотя может в камне как раз во всяком есть. А понимать-то, кстати, необязательно. Или даже невозможно. Довольно уловить.

По мере чтения слова исчезают. Очень легко понять, читал ты книгу или нет. Если страницы пусты, читал, если полны – нет.
Впрочем, нигде вы не найдете книг с пустыми листами. Никто ничего не прочел.
Хотя нет, вру, была такая книга, автор нарочно в ней ничего не написал, оставил листы пустыми, то есть прочитанными.

Представьте, вам дается возможность спросить ответ на один и тот же вопрос три раза. К примеру, про погоду. Вечером вы, почистив зубы, спрашиваете мироздание, будет ли завтра дождь. Оно шепчет вам на ухо: нет, мил человек, не будет.

Прекрасно. Вы умываетесь. Идете себе в спальню, включаете лампу, и вновь спрашиваете мироздание насчет завтрашнего дождя. Мироздание шепчет: будет, кратковременный.
Вы ложитесь, устраиваетесь поудобнее, читаете на сон грядущий пару абзацев «Платона» Питера Акройда и вновь спрашиваете мироздание насчет завтрашнего дождя.

Мироздание шепчет: с утра будет ливень с грозой и молнией, а потом всё, потом тихо.
Ну, в четвертый раз уже не спросишь, вы откладываете книгу, гасите свет, закрываете глаза и засыпаете, утро встречает вас не только прохладой, но и солнцем, дождь отменен.
То же самое происходит с ответами на другие вопросы. Например, вы спрашиваете, удастся ли вам завтра ограбить банк. Один раз ответ – удастся, но погибнут двое от сердечного приступа, включая вас. Второй раз ответ – не удастся; ответ без подробностей. В третий раз мироздание прошепчет, что не удастся, потому что банк ограбят до вас.

Ответами вы не удовлетворены и едете брать банк, так сказать, вживую. Полиция вас ждет, мироздание нашептало их начальнику, что завтра явится грабитель.
Ну вот, хоть кого-то мироздание не обмануло.

Я ничего не знаю про электричество. Но хотя бы свет вижу и верю объяснениям, откуда да как этот свет берется. Хотя не больно-то понимаю. Но верю. И про космос, и про заезды, белые и красные карлики, и про черные дыры и темную материю. Да про всё. Мой житейский опыт говорит только о последствиях явлений, - схватишься за оголенный провод, ударит током. Хорошо если не до смерти.
И так как по сути, по существу, я не понимаю ничего, почему бы мне не поверить в алхимию, в инопланетян, в архангела Гавриила, в закон Ома. Вера моя широка. А сомнение бессильно.

Неожиданно я его увидела и остановилась. Шла небольшой иркутской улицей мимо старого, вросшего землю, деревянного дома; в городе немало таких домов, и мертвых, и живых, и даже нарядных. И вот я увидела кота в окне первого этажа. Большой, спокойный кот сидел и смотрел. Я остановилась, наклонилась, наши взгляды встретились. Его, желтый, светящийся, и мой, серо-голубой, прозрачный. Секунд пять мы смотрели в глаза друг другу.

В Забайкальске мы жили когда-то (с полвека назад) в деревянном доме, простом, без кружев. Ставни были, я помню, как их закрывали. Наверное, когда мы уезжали. Дом вроде как закрывал глаза.

Вот поезд из его окна видна железная дорога восход туман ла ла ла ла и та ра ра совсем немного.

Это я – в парке Зарядье (в Паркинг-Галерее) на открытии выставки финалистов VII Московской Арт-премии. Моя книга «Черты лица» – в числе этих самых финалистов.