самые белые белые березы
самые белые белые грибы
самые белые белые снеги
самое белое белое безмолвие
самые белые белые саваны
самые белые белые дни
самый белый белый налив
самая белая белая зарплата
самая белая белая армия
самый белый белый шум
на самом белом белом свете

Человек (любой?) – переводчик с языка живого на язык ангельский и обратно. С языка нашей стороны на язык той стороны, которая то ли есть, то ли нет, то ли должна быть, то ли не должна, то ли тень, то ли свет.
Откуда им (ангелам) без нас узнать цвет травы, запах метро и всякие прочие штуки, а нам - откуда нам узнать про жизнь вечную? А мы и не знаем, – скажут многие.
Переводчик не виноват, он старался, писал комедии, трагедии, драмы, оды, гимны, романы-эпопеи, романы в стихах, симфонии, батальные полотна и прочее разное. Или ничего не писал, а так просто говорил:
Отче наш, спаси и сохрани, и пусть я решу завтра алгебру, подскажи мне ответ, что тебе стоит, а я тебе расскажу, как снег идет в нашем саду, ты без меня не узнаешь, ты без меня не видишь, иначе зачем я тебе.

По определению магический (или волшебный) квадрат – квадратная таблица, заполненная различными числами таким образом, что сумма чисел в каждой строке, каждом столбце и на обеих диагоналях одинакова.

Году примерно в двухтысячном (или чуть раньше) я сотворила три таких квадрата. Вместо чисел в них были детские лица: копии фотоснимков из разных времен.
В каком-то смысле сумма этих лиц была равна в каждом столбце, в каждой строке и по диагонали, потому что и сами герои фотоснимков были друг другу равны. Родились в разные годы, в разных городах, но все оказались в одном месте (Музей кино) и в одно время (середина девяностых и чуть далее). Время и место важны.

Это было именно магическое равенство. Совершенно неповторимое. Отчасти выдуманное (потому что желанное). Боюсь, это все сложно объяснить. Но сам факт создания этих квадратов, этих окошечек, из которых глядели на нас наши лица (как будто мы все жили на одной улице, в трех рядышком стоящих домах), говорит о нашем своеобразном равенстве. Или – о родстве.
Три магических квадрата. В каждом – девять детских фотографий. Три на три. Трижды девять – двадцать семь.
Я попросила, – они принесли.

Наум Ихильевич Клейман – наш тогдашний директор и всегдашний учитель. Он – в центре Магического квадрата № 1.
Владимир Всеволодович Забродин – киновед, выдающийся (поверьте) редактор, умнейший человек; что-то в нем было от трагического, ранимого клоуна; не знаю. Он – в центре Магического квадрата № 2.
Вадик Павлихин – составитель кинопрограмм, киновед; умница, нежная душа, погиб от извечной беды (алкоголь). Он – в центре Магического квадрата № 3, на руках у брата (слева от Вадика – я, а справа – Верочка Румянцева).

Бухгалтер, сотрудники фондов. Труженики, мечтатели, бездельники, умники…
Что вам, читатель, наши скромные имена, наши смешные детские лица. Но мы были вместе на этих квадратах (размером примерно 60 на 60 см). Они висели над моим рабочим столом в рукописном отделе на Красной Пресне. И сгинули магическим образом при переезде Музея на Мосфильм.

Спасибо Шурочке Баталиной (она работала со мной в рукописном отделе), – сфотографировала их в ноябре 2005, перед самым переездом, запечатлела.

Зонты суть искусственные цветы,
Распускаются под неискусственным дождем.

(Нет, зонтики не являются цветами, – поправляется Нейро, – а представляют собой соцветие растений.)

Ну, вот принц Гамлет. Прибывает в королевство и встречается с отцом (королем), который хотя и призрак, но может поговорить с сыном, назвать имя убийцы.
Майкл Корлеоне. Тоже принц в своем роде. Младший сын короля дона Корлеоне, воевал с фашистами, смотрит на королевство отца со стороны, извне. По крайней мере так поначалу кажется (или – так оно и есть – поначалу). Но вот Майкл встречается с отцом уже не живым, еще не мертвым, а почти что призраком; немым (лежит на больничной койке после покушения). Спасает полу-призраку жизнь. Беседует с обретшим способность говорить отцом.
Дон Корлеоне не призывает сына мстить убийцам (вроде бы так). Но принц Майкл убивает обоих виновных. Он оказывается решительнее (и последовательнее) всех. (И оказывается внутри, а не снаружи.)
Я читала (скорее всего, невнимательно) разные интерпретации «Гамлета»; пишут о его нерешительности, задаются вопросом: отчего он медлит. Удостовериться хочет? Не верит папе-призраку? Ему не хочется оказаться внутри, а хочется оставаться посторонним? Судьба виновата? Не знаю. Не представляю. (Знаний не хватает.)
Принца Майкла, я (наверное, может быть) понимаю лучше. Он вернулся с одной войны на другую. И стал королем.

Остановка называется Площадь Ленина. Крыша, две глухих стены, скамейка, урна, над ней – металлическая подставка, что-то вроде. Предназначена для тушения сигарет. Ранним летним утром на подставке теснятся бутылки, бумажные стаканчики, банки, что не поместилось (не удержалось), то валяется на неровном асфальте. Сама урна, разумеется, переполнена. Надо когда-нибудь сфотографировать этот натюрморт.
На лавке (не каждый раз, но нередко) по теплому времени года ночует, завернувшись в причудливые штуки, включая махровое полотенце, женщина-бомж. Никто ее сон не нарушает, утренняя очередь на автобус тиха и почти прозрачна.
Сегодня бомж не спала и не лежала, а сидела. Смотрела на себя в зеркало. Овальное, в голубой пластмассовой оправе с ручкой. Смотрела, смотрела, а потом спрятала в один из своих битком набитых всякой всячиной пакетов.
Пришел автобус и увез нас от нее.

Вот говорят: надежда умирает последней. Представила сотни тысяч надежд давно или недавно почивших людей. Надежды без определенного места жительства. Надежды – сироты. Мы ими дышим.

Иногда хочется присоседиться к чей-нибудь любви.
Объясню.
Человек любит какой-нибудь город. Или фильм. Или другого человека. А ты ничего не чувствуешь ни к этому городу, ни к этому фильму, ни к этому человеку. Ты недоумеваешь: что она/он находит в этом городе, фильме, человеке. И тоже хочешь найти. Увидеть этот волшебный свет. Очароваться. Типа того.
Зачем? Не знаю.

Читаешь, к примеру, стихотворение, понимаешь его, – так тебе кажется. Нечаянно находишь статью об этом самом стихотворении. Читаешь, понимаешь, что ничего не понимала. Статья оказывается ключом. Или таким волшебным семечком, которое проглотишь, и чужой, мертвый для тебе прежде, язык становится живым. Не сказать, что прямо совсем ясным, это же не школьная арифметика, но – живым. И теперь у стихотворения два автора: поэт и критик (который тоже поэт в своем роде).

Мы едем в шестом вагоне причем ближе к началу. Это она говорит своему спутнику. Еще говорит (объявляет – ему) названия станций. Говорит про граффити на стенах. Мы проезжаем мимо этих пестрых рисунков (далекие потомки будут изучать по ним нашу первобытную жизнь). Она граффити не осуждает, напротив: ведь уметь надо; все эти линии, цвета; это не так просто, в них заложен смысл; конечно, если против родины, это недопустимо; и когда окна закрашивают. Это она про окна вагонов; сквозь раскраску ничего не разглядишь, едешь в цветном полумраке, довольно мрачном, не знаешь про окружающий мир, есть ли он еще, а если есть, то в каком виде, не шагнем ли из открывшихся дверей в пустоту. К счастью, окна нашего вагона чисты.
Она и ее спутник очень и очень в возрасте. На его куртке вышита яркая (серебряная на темно-синем фоне) надпись: ледяные волки. И еще одна надпись, пояснительная: хоккейная команда ледяные волки.

Прямые улицы подобны указке классного руководителя. В одну сторону – верный ответ, в другую – ошибка, катастрофа, двойка в четверти, потеря коня. Вранье, все указки врут, ветер дует с другой стороны, уносит к Московскому вокзалу, закрытому на вечный ремонт. Поезда ходят, но место посадки неизвестно. Улицы указуют. Медный Всадник, какой же он медный, он призрак. Летний Сад, какой же он летний, октябрь на носу, белые статуи спят. Я все путаю, все города, в которых была. Проживу тысячу жизней и побываю во всех. Славный ветер, гонит прочь мрачные мысли, голова пуста, душа невинна, солнце восходит и заходит, мир движется.

Идет новый корабль. Внутри него тепло.
Просторно, пахнет кофе из бара. За большим окном медленно приближается, а затем медленно отступает башня с закрученной верхушкой.
Башня пыталась оглянуться. У нее тысяча глаз, и все они стеклянные. И каждый видит свое. Тысяча точек зрения на воду, небо, город.
Медленно – это мнимость, мы движемся быстро.
Причаливаем. Вода движется, а мы нет. Мы привязаны к берегу. Мы и есть берег. Временный. Шаткий.
Смотрели на тени деревьев, значит, солнце по-прежнему светило.
На обратном пути новый корабль обернулся старым корабликом (вот как быстро раскручивается время). Запахло не кофе, а бензином, кораблик гудел, дрожал и подпрыгивал.
Он встал у причала, и стало тихо.

И с каждым шагом она становится тише, углубляется в тишину, ищет беззвучное место, подальше от людских глаз. Ей нужен полный покой. Чем дальше, тем тише, жизнь истончается, все становится прозрачным: дома, мостовая, прохожие. Прохожие – это мы двое, забрели вглубь, себя забыли.

Середина ноября, ночь на исходе, фонари освещают узкую асфальтовую дорожку, народу по ней в этот час идет мало. Кругом лес, точнее, роща, но кажется, что лес. Слышно, как по МЦК идет поезд. Где-то в другом измерении, не здесь. В нескольких шагах передо мной на освещенной фонарем дорожке лежит черная тень. От большого дерева. Такая черная, что страшно ступить. Я останавливаюсь и смотрю на нее. Шаги. Меня обходит мужчина, он пересекает черную тень, следует дальше, к Сельскохозяйственной улице, на ней видны бегущие огни машин. Близко, но тоже – как будто в другом измерении.
Я подступаю к тени, решаюсь и шагаю в нее. Не проваливаюсь, стою.
Машина прогудела. Наверное, на Сельскохозяйственной. Минут через десять рассветет. Пора идти. Тень меня отпускает, иду.

В далеком будущем любой человек по собственному хотению сможет оказаться в любом месте. Сидит, к примеру, на скамейке на Тверском бульваре и думает: а вот бы сейчас на Лиговку. На миг в глазах пожелавшего становится темно, затем светлеет, и он видит себя на Лиговке. Стоит и сам не знает, что ему понадобилось на этой Лиговке.
Большинство предпочитает путешествовать из дома. Соберут чемодан, оденутся, сядут на диван и пожелают: хочу оказаться в Париже вместе с моим чемоданом. И уточнят: в Люксембургском саду. А то еще занесет на окраину в неблагополучный район. И вот он или она оказывается со своим чемоданом в Люксембургском саду, а зачем, я не знаю.
Но есть некоторые особо утонченные граждане, они любят дорогу, едут со своим чемоданом сначала на лифте, потом в метро или на такси до вокзала, садятся в поезд, ждут отправления, просят проводника принести чай, сидят у окна, смотрят в сумерки. Не знаю, зачем.

Сегодня день рождения Леонида Юзефовича.
По этому случаю публикую мой рассказ о его рассказе «Солнце спускается за лесом». Мое признание в любви:

Я считаю этот рассказ волшебным. Как бы светящимся. Волшебство заключено в его устройстве, в его интонации, мелодии, в его – на меня – воздействии. Я перечитывала рассказ множество раз, и никогда, ни разу он меня не разочаровал. И вот мне захотелось написать что-то вроде заметок путешественника по этому невымышленному рассказу.
Я бы назвала его устройство своего рода микроскопом, в котором не одна линза (стеклышко), а много. И мы-читатели, и автор, и герои рассказа разглядываем историю и друг друга то через одно стеклышко, то через другое, то через несколько стеклышек одновременно. И видим каждый раз по-новому. С разных точек зрения. История становится объемной. Больше нас.

Но обратимся к рассказу. К его началу:
«В 1965 году я был студент первого курса…»
Чуть позже автору уточнит время действия – октябрь. Октябрь – середина осени, точка равновесия между летом и зимой, между теплом и холодом. Точка тишины. Так мне чувствуется.
Рассказ опубликован в 2018 году, через 53 года после описываемых событий.
Мы видим происходящее глазами автора (вот первое стеклышко нашего микроскопа). И глазами героя-студента (стеклышко второе). Студента этого уже давно нет на свете, но автор способен его воскресить. А я – читатель – способен (способна) об этом прочитать. Мой читательский взгляд – тоже ведь стеклышко, которое то ли искажает, то ли проясняет, то ли затемняет историю.
Читаем дальше.
Студент смотрит на постучавшегося в его дверь человека не только своими глазами, но и глазами матери. Он знает, как бы поступила с таким просителем она. И поясняет (себе-студенту? себе-автору? вам-читателю? всем сразу?):
«Без нее действовать по ее методу я остерегался…»
Что же это был за метод?
«Погорельцам мама подавала всегда. Перед цыганами дверь закрывалась без разговоров, но с другими категориями побирушек она вступала в беседу и в зависимости от произведенного впечатления решала, давать что-то или не давать, а если дать, то сколько. Другой способ отличить подлинных страдальцев от мошенников состоял в том, чтобы вынести им хлеб: те, кто его с благодарностью принимал, могли получить денежную мелочь, а то и рубль. Тот, кто не выражал особой радости при виде вынесенных черствых горбушек, уходил без денег. Мама гордилась тем, как она прекрасно разбирается в людях, и я в этом не сомневался <…>.
Человек на площадке произнес классическую формулу тех лет — не подайте, сколько можете, и не помогите, чем можете, а именно так: помогите, сколько можете».
У студента есть три рубля. Слишком большая сумма, чтобы вот так запросто отдать незнакомому просителю. И студент выбирает способ познакомиться. Возможно, он даже не осознает, что начинает сюжет знакомства. Что в общем-то повторяет метод матери, хотя и на свой лад. Он предлагает гостю пройти в дом, обещает покормить.
И гость принимает приглашение.
«Я повел гостя в ванную. Он тщательно вымыл руки, но вместо того, чтобы воспользоваться висевшим возле раковины полотенцем, деликатно вытер их о штаны. Пока он мылся, я украдкой понюхал его затылок. От него, как от всех худых мужчин, если они ночуют не на помойке и ходят в баню хотя бы раз в месяц, ничем не пахло. Лишь воротник его засаленного офицерского кителя сохранил слабый запах казенной дезинфекции».
Украдкой понюхать – это больше, чем прикоснуться. По крайне мере, для животного, которым человек и является. Не знаю уж, прежде всего или после всего, или помимо всего прочего.
Итак, запах уловлен и «прочитан».
Начинается зрительное наблюдение.
Студент глаз не сводит со своего гостя. Пытается разгадать.
«В нем ощущалось достоинство человека, не раз бывавшего на моем месте, поэтому точно знающего, как он должен вести себя на своем. Я понимал, что это знание дается тем опытом жизни, которого у меня не было и, наверное, не будет».
Угощает.
«Я разлил борщ по тарелкам, положил в каждую по куску говядины на кости, но мой гость без слов, печальной гримасой дал мне понять, что эта роскошь ему не по зубам.
Жевал он с усилием, хотя ничего тверже вареной капусты и свеклы ему не попадалось. Когда он открывал рот, чтобы вложить туда ложку, в глубине рта я видел бледные голые десны. Впереди, однако, поблескивали три-четыре стальные фиксы.
— Расскажите о себе, — попросил я».
Все это и напоминает мне извечный сюжет:
Путник стучится в дверь. Его впускают, кормят (человек преломивший с тобой хлеб уже почти брат).
Путник согрелся, немного утолил голод. Может быть, теперь он откроется, расскажет о себе?
И он говорит:
«Я был латышский стрелок. <..>
Буквально в нескольких словах бывший стрелок рассказал мне, что воевал с Колчаком, в тридцать шестом был арестован, сидел в лагере. Потом его поместили в психиатрическую больницу и совсем недавно выписали.
О карательной психиатрии я слышал и заинтересовался еще острее:
— За что вас в психушку?
— Болел немного, — разочаровал он меня.
Я попытался найти у него на лице следы опалившего ему душу адского огня, но лицо было обычное, глаза — спокойные».
Ключом к понимаю больного душой человека оказывается друг студента, тоже больной душой человек, поэт, о нем автор помнит вот что:
«Тут следовало говорить не о проблемах с психикой и тем более не о сумасшествии, а о душевном надломе, как у Коли, который в мороз, пьяный, босиком выходил на заметенный снегом балкон и замирал там, раскинув руки в стороны, демонстрируя, как в родном селе под Кунгуром в той же позе балансировал на куполе полуразрушенной церкви, чтобы с риском сверзиться оттуда и убиться насмерть заменить собой отсутствующий крест».
Эту картинку – человек, крестом раскинувший руки на куполе полуразрушенной церкви, – забыть невозможно. Я как будто сама свидетель, стою и вижу.
Мы словно питаемся, кормимся тем светом или той тьмой, которые исходит из их душеных надломов.
А что же гость? Свет в нем или тьма? Или пусто, и он только скорлупа, оболочка?
«Тяжело было в больнице? — спросил я так, чтобы выразить и сочувствие моему гостю, и уверенность в его стойкости.
— Нет. Ничего, — сказал он.
— В лагере хуже?
— Хуже.
— Сколько вы просидели?
— Восемнадцать лет.
— А в психушке?
— Девять.
Я выразительно помолчал, показывая, что понимаю весь ужас этих цифр, но надолго меня не хватило. Очередной вопрос вертелся на языке…»
И вот из надлома, из памяти, из давнего своего прошлого, пришелец вспоминает песню.
«Я принес чистый лист бумаги, авторучку, и он без нажима, как и положено призраку, длинными, тонкими, воздушными буквами вывел в верхней части листа:
Salve olis mesa nаgima».
Пока еще совсем непонятно. Что это? Гость переводит:
«— Солнце… Лес… Солнце идет вниз… опускается… спускается за лесом.
— Садится, — поправил я.
— Спускается, — не согласился он».
Но к чему это солнце, этот лес, что все это значит?
«…девушка, выданная замуж на чужбину, смотрит, как солнце спускается за лесом, и думает, что вот перед ней то же солнце и такой же лес, как на родном хуторе, а слезы почему-то льются у нее из глаз.
«О чем я плачу?» — спрашивает она.
Никто ей не отвечает, да она и не ждет ответа».
Студент отдает своему гостю три рубля. Гость уходит. И студент уходит. И поэт Коля. Уходят во времени – все дальше и дальше. И вдруг оказываются в настоящем, в нашем настоящем, в вечном настоящем. Волей автора.

Через много лет автор нечаянно находит листок с этой строчкой – «Salve olis mesa nаgima». Хотя вернее будет сказать: эта строчка находит автора. Всплывает на поверхность. Словно напоминает, что все еще не разгадана, что сюжет не завершен, что гость так никуда и не ушел, сидит на кухне вместе со всеми нами – автором, студентом, читателями.
И строка-загадка становится действующим лицом, пришло ее время.
Автор вставляет строку в свой роман. Роман прочитывает ученая дама, знаток латышского языка. Она сообщает, что таких слов не существует, что строка – фикция.
«Она писала, что фраза «солнце спускается за лесом» по-латышски пишется не так, как у меня в романе, а так: Saule riet aiz meža. В русской транскрипции — «Сауле риет аиз мэжа». Из приведенных мною слов в латышском есть только olis в значении «речной голыш», «галька». Остальные отсутствуют как в литературном языке, так и в местных диалектах, но даже если правильно перевести эту фразу с русского, все равно тут что-то не то, потому что народной песни про закатное солнце над лесом не существует».
Выходит, сидящий на кухне гость – лжец. Подсунул фальшивку. Ради чего? Ради трех рублей?
Тоже версия.
Как в любом детективе, версия за версией, и все ложные. Пока наконец автор, проживший долгую жизнь, много чего повидавший, понявший, не догадается, что песня - не ложь, хотя и нет таких слов в латышском языке.
Пришелец забыл родной язык, – слишком долго жил на чужбине, и слишком тяжелой жизнью. Язык забыт, а песня (само ее существование) помнится. Песня ищет выход и находит – вот в таких – искаженных – словах.
Да, это не латышский язык, это язык гостя, его личный, собственный, единственный в своем роде язык. Который автор в конце концов разгадал, понял. А когда язык понимают двое уже можно разговаривать не только с самим собой. Правда, второго собеседника нет на свете.
«Полвека назад ко мне явился мертвец, выходец из иного мира. Написанная им строчка осталась со мной, как нитка, выдернутая из его савана. Она обвилась вокруг моего запястья и привязала меня к тому времени, из которого он вышел. Теперь я хочу ее снять, но не тут-то было.
Вот я сижу на полу в пустой полутемной комнате, и слезы стоят у меня в горле.
О чем я плачу?
Никто не отвечает, да я и не жду ответа».