Дождю снилась пустыня,
Примерно как одинокой сосне снилась одинокая пальма,
Дождю снилось, как он идет,
Примерно как идет первый снег,
Первый снег тает, не достигая земли,
Снег тает,
Дождь испаряется,
Пустыня жаждет.
Во сне дождь поил ее.

Долгая темная ночь.
Серебряное небо на рассвете.
Батареи еле дышат.
Я грею о них ладони,
Или батареи греются о мои ладони.
Спасает горячий чай.
Смотрела передачу о планете Сатурн.
«На уровне с водяным льдом совсем тепло по меркам Сатурна, минус двадцать три».
Там много гелия-три,
Гелий-три – источник чистой энергии.
Огромные запасы.
Диван, плед, небольшой телеэкран.
«На Сатурне есть весна, лето, осень и зима, только длятся они значительно дольше: почти семь лет».

Чем одна репродукция отличается от другой? Со временем – царапинами, пятнами, разрывами. Всегда – структурой бумаги (волокна, частицы расположены сплетаются неповторимо; наверное). Все эти особенности-различия не имеют отношения к замыслу художника. Разве что это замысел всевышнего художника. И тогда все следы времени и особенности строения состава есть следы и особенности его замысла.

Границы существ, предметов и событий размыты или существуют лишь в самом узком диапазоне, чуть дальше, чуть ближе – и границ нет. Возможно, этих границ нет для верховного существа, которое и есть Вселенная, бесконечная во всех измерениях, мыслимых и немыслимых.
Но без границ и нас не существует.

Я слушала не ко мне обращенный рассказ Льва Рубинштейна и подала реплику. Вроде как щепку в огонь подбросила. Год был, если не ошибаюсь, 2006. Новосибирск. Мы (человек 15, а может, 20) коротали время в маленьком автобусе типа маршрутки. Ждали отъезда в аэропорт. Рубинштейн рассказывал, как добирался в аэропорт в Париже, их машину (такси, наверное) нагонял, отставал и вновь нагонял гроб. То есть машина с гробом. Наверное, он был закреплен на крыше, как закрепляют лодки. Бог его знает, я не видела, да и рассказ помню не в точности. Но гроб (сопровождающий машину ЛР всю дорогу) был несомненно.
А потом вы увидели этот гроб в самолете, – моя реплика.
Нет, – за иллюминатором (летящего самолета), – его мгновенный ответ.

Человек помнит себя, помнит, где и с кем живет, помнит, куда направляется. Но мира, который он помнит, не существует. А тот мир, в котором наш герой вдруг оказывается (да уж), не помнит его. «Не помнит» равно «не знает».
Как же так где я где я где все?
Отделение полиции, проверка документов, снятие отпечатков пальцев, вызов психиатрической помощи, госпитализация, беседы с врачом. Об испарившемся прошлом.
Мир, о котором помнит наш герой, и мир, в котором он оказался, весьма похожи (язык, устройство города, техника). Весьма, но не совсем. В новом (так скажем) мире нет кладбища, где покоятся родные, нет его жены и детей. И никогда не было. Ни следа.
Из больницы его отпускают, документы ему выправляют, помогают устроиться на работу (администратор базы данных, пусть так), он живет и постепенно укореняется, обзаводится знакомыми, парой друзей, сближается с милой женщиной (напоминает его жену из несуществующего прошлого).
О своей предыдущей жизни он старается не думать

Такой чудной народ живет на планете Х2. Если кто-то из них вас полюбит, он в тот же миг станет, как вы, точной вашей копией. Одна их женщина вот так меня полюбила. Библиотекарь. Я заходил к ним читать старые книги, их выдавали только в читальный зал. И, вот, едва завидев меня, она становилась мной, и я наблюдал за ней, как наблюдал бы за собой со стороны. Преображение было полным, включая одежду и обувь. Она, будучи мной, приносила мне книги, включала настольную лампу, когда я, зачитавшись, забывал о настоящем и не понимал, отчего это знаки на странице уходят во тьму. И вот она включала лампу, страница освещалась, знаки появлялись.
Мне говорили, что подобная любовь явление редкое, а взаимная любовь случается раз в сто лет. Такие влюбленные начинают как бы мерцать, первый становится вторым, но и второй становится первым, и тогда первый вновь принимает свой собственный облик, чтобы совпасть с любимым. Но в то же самое время и второй становится собой. И вместо того чтобы совпасть, они мерцают, меняясь и меняясь, пока наконец не найдут общий ритм, одновременно становясь то первым, то вторым.

«В фильме есть сцены курения. Курение вредит вашему здоровью».
Курение – это даже мило. Как- то успокаивает. Легкий серый дым. Дымок. На фоне яростных клубов желтого, красного, фиолетового, зеленого. Цвета яркие, праздничные. Хлопки, вспышки, фейерверки, не фильм – праздник. Карнавал. Бешеное кружение. Вертолетных этих штук. Вертушек. Которые поднимают в воздух железных пузатых стрекоз. Под музыку Вагнера. Теперь уж точно понятно, о чем я, о каком фильме.
Двойная экспозиция. Одна картинка накладывается на другую. Совмещаются несовместимые миры.
– Я повар, мне здесь не место! – кричит один герой.
– А я музыкант.
– А я серфингом хочу заниматься. Здесь прекрасные волны. Отдайте мне мою доску.
– А я королева красоты. Я дрессирую птиц.
– А мы французы. Здесь наше имение. Наша земля. Мы будем стоять за нее насмерть. Белые, помятые костюмы. Стол. Гости. Повар-вьетнамец. Наш дом. Наш мир. Наш призрачный мир. Наш цветной дым.
Дым рассеивается. Река. Джунгли. Мертвецы, которым уже не снятся сны про их прежнюю жизнь. Хотя, откуда мне знать.
Река. Катер. Тьма.

Одно дерево, хотя нет, не дерево, человек. Один человек был очень уж везучим.
Звали его Иван. Он пару раз опаздывал на самолет, который потом взрывался в воздухе (ни одного выжившего). Как-то раз ехал в автобусе и попал в аварию. Ни одной царапины. Одна женщина по имени Оля заметила его везучесть и решила непременно выйти за него замуж, оказаться, так сказать, в поле его везения. Вдруг и ей перепадет. Тем более что характер у Ивана был спокойный, выпивал он умеренно, по праздникам, неплохо зарабатывал. И к Оле относился с симпатией. Но, как Оля ни старалась, ничего у нее не вышло. Потому что Иван был ну очень везучий человек.

План стихотворения
про детскую руку,
высунувшуюся навстречу снегу
из окна машины
восьмого мая две тысячи двадцать четвертого.
Машина тащилась еле-еле
в заторе на Ярославском шоссе,
снег превращался в град,
вдруг становилось светло,
детская рука трогала снег и свет.

Мой дед Долгопят Моисей Яковлевич (1904-1942?).
Родился в Бердичеве.
Техник-интендант 1 ранга. 206 дорожный строительный батальон. Пропал без вести в июле 1942.

Мой дед Молотихин Иван Ефимович (1918-2004).
Родился в Горьковской области (Павловский район, деревня Большое Чирьево).
Старший сержант. Разведка отдельного лыжного батальона 317 стрелковой дивизии. Ленинградский, Калининский фронты. Награжден орденами Отечественной войны 1 степени, Славы 3 степени, медалями.

С днём Победы!

На фотографии дед Иван, мама, бабушка Клава; кстати, деда я только на фотографии и видела, он ушел из семьи задолго до моего появления на свет; как-то раз в Муроме я шагала с бабушкой, она мне говорит: смотри на мост (через пути), там твой дед; я посмотрела, но не разглядела, сильно близорукая была.

Есть такие люди, каменные или бронзовые, конные или пешие, а может быть, они сидят на железной или каменной скамье, на железном или каменном троне.
Иногда – в какой-нибудь поэме о живых и мертвых – они, мертвые, поднимаются во весь свой каменный (железный, бронзовый) рост, во весь свой каменный (железный, бронзовый) вес (век), и шагают к живому.
Догоняют, берут его за руку.
Тяжко мне, – произносит живой последние свои слова.

И такие конфеты выпускали в 1999 году

Фильм называется «Никто тебя не спасет», а мне слышится – «Никто тебя не простит».
В одном заштатном городишке люди ненавидят одну маленькую девочку, она выросла, но не повзрослела, она навсегда маленькая. Играет с игрушечными (сказочными) домиками.
Сколько ей действительно лет? Ближе к тридцати, как мне кажется.
Она симпатичная. Привлекательная. Хотя и чуток странная с этими своими игрушечным домиками и как будто детскими (хотя и по фигуре, по росту) платьями.
Привлекательная, но не привлекает. Отталкивает. Не зрителя, но соседей, знакомых; всех, без исключения. Вот это несоответствие зрительского восприятия и восприятия обитателей городка – главнейший вопрос.
Почему они ее ненавидят? Шарахаются, как от больной смертельной заразной болезнью. Плюют в лицо (буквально). Что с ней не так?
Что с ней действительно не так (невзрослость, застревание в детстве не в счет, за это не плюют в лицо)?
Ответ будет в конце фильма. А по ходу фильма странные инопланетные существа забираются к ней в дом; она защищается от пришельцев, некоторых убивает.
И все-таки они доберутся до нее. До ее сознания. До ее памяти. По сути все эти комичные (ей-богу, они не только страшные, но и комичные) существа на длинных куриных лапах и есть зрители. Ну, или посланники зрителей, их полномочные представители, которые наконец-то получают ответ на вопрос, что она натворила. И которые, – в отличие от жителей городка, – прощают ее.
Правда, зрителям ее прощать не за что; не их ребенка она когда-то – в пылу игры – угробила. Да. Не их.
А вот инопланетным головастикам от нее досталось. Но они почему-то зла не держат. Создают ей мир, в котором она ничего ужасного не совершила, в котором все живы, все счастливы.
Может быть, это не прощение, а такой их эксперимент?
Или прощение, на которое люди не способны.
Хотя мне кажется, что способны.

Пять рублей 1938 года из Музея кино

У Душечки нет души. Вот они и живут с одной крохотной душой на двоих, Душечка и ее избранник.
Мужчина умирает, его душа отлетает, Душечка остается ни с чем.

Сальери говорит насчет правды: ее нет. Нигде. Бог поступает несправедливо, отмеривает свои дары нечестно, трудяга получает меньше, бродяга («гуляка праздный») получает без меры.
Но дар у трудяги Сальери есть. И тоже безмерный.
«Родился я с любовию к искусству».
Ну вот. Любовь к искусству. Невольные и сладкие слезы при звуках органа. Что еще надо человеку? Слушай и плачь. Тем более что слезы твои сладкие.
Но слушать мало, хочется создавать самому. Быть именно что создателем.
Сальери говорит, что он ремесленник, что он поверил алгеброй гармонию. Он немножко искусственный интеллект. Он знает правила, и по ним кроит свою музыку. Он знает всем известные правила. Он идет проторенными путями.
«…Когда великий Глюк // Явился и открыл нам новы тайны // (Глубокие, пленительные тайны), // Не бросил ли я все, что прежде знал, // Что так любил, чему так жарко верил, // И не пошел ли бодро вслед за ним…»
Вслед.

Он достиг мастерства, славы, он был счастлив, он никому не завидовал. Умел восхищаться и не завидовать, пока не встретил Моцарта. Встретил и позавидовал.
Зависть Сальери – это злость на Бога.
Его не Моцарт бесит, а Бог, который одарил Моцарта легким, счастливым даром.
Сальери вроде Ивана Карамазова билет Богу возвращает.
Вернее, он его убивает, Бога. (Хотя и с маленькой буквы.)
«Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; // Я знаю, я».

Моцарт выпивает яд, идет к фортепиано, играет свой Requiem. Сальери слушает и плачет.
«Эти слезы // Впервые лью: и больно и приятно, // Как будто тяжкий совершил я долг, // Как будто нож целебный мне отсёк // Страдавший член!»
Ничего себе. Выходит, что Моцарт – часть Сальери.
Сальери никого не убил, он лишь отсек больную часть себя. Попросту говоря – лишил себя души. Вот и всё.
«Друг Моцарт, эти слезы… // Не замечай их. Продолжай, спеши // Еще наполнить звуками мне душу…»
Бедный Сальери, он будет скучать по своей живой душе. Ему страх как захочется услышать ее голос. Он будет горько плакать по ней.

Асфальт почти весь искрошился, истерся, обнажились белые острые камешки, когда-то их засыпали на дороги и мостовые, прежде чем класть асфальт. Ходить по этим обнажившимся камешкам тяжело. В городе полно старых домов, пяти, четырехэтажных. Странные дома с неровными крутыми ступенями лестниц в подъездах. Некоторые зарубежные архитекторы нарочно делают неровные ступени в подъездах своих домов, приближают человеческое обиталище к дикой природе, в которой не находят ничего ровного и правильного. В этих особенных домах всё с изгибами, не только ступени, но и потолки, и стены. Туристов водят смотреть на кривые углы.

Странный, странный город. Разваливается, осыпается, расползается, исчезает, остается, держится, цепляется за жизнь. Рождаются дети, подрастают, поднимаются на колесе обозрения, смотрят с высоты вниз, на улицу, где когда-то росли сладкие липы, на рынок, где когда-то стояла старуха и торговала черными калеными семечками. Что за старуха, куда делась, они не знают, смотрят на нее с высоты. Внизу ее не увидишь, не встретишь. Шелуху от семечек унес ветер, и сладкий липовый запах унес ветер. Но с высоты можно разглядеть, можно почувствовать.

Когда-то в школе, классе в третьем или в четвертом, я проболела пару недель, а когда вернулась, подружка принялась мне рассказывать, что было тут (в школе) без меня. И то было. И это. И вот это тоже.
– А еще учительница новая пришла по (предположим) рисованию
– Про учительницу я знаю. Она при мне пришла.
– Да? Точно? А мне кажется, что тебя уже не было.
– Я была.
(Не было меня, не было; ни тогда, когда пришла учительница, ни тогда, когда я разговаривала со своей подружкой, да и сейчас, когда я пишу эти слова, сейчас меня тоже нет. Вернее, мое присутствие практически равно моему отсутствию.)

А если Сизифов камень мал, карман, как говорится, не оттянет.
И вот человек несет этот камень в кармане, шагает в гору. Шагает и шагает. Всё вверх и вверх. Ему хочется посмотреть на мир с самой вершины, как будто с небес. Как будто весь мир тебе принадлежит, а ты принадлежишь ему (тоже что-то да значишь).
И вот человек идет, идет вверх. Где тяжело подниматься, а где легко. Он не торопится, отдыхает на какой-нибудь полянке, пьет воду из ручья, ночует в пещере. Хотя, наверное, страшно одному в пещере, да еще ночью. Но он храбрый, у него с собой спички, он разожжет огонь. В общем, как-то устроится.
Главное, что ему нравится так идти. Нравится карабкаться, наблюдать за ящеркой или даже за змеей, смотреть в небо, смотреть на вершину. Жаль, что вершина никак не приближается. Он стареет. Он понимает, что так и не доберется до нее. Так и умрет у какой-нибудь расщелины, наверняка.
Камень (камешек) можно вынуть, никто не заставляет его нести. Он и пробует, вынимает, оставляет на выступе. И тут же становится скучно. Вершина не нужна. Мир не интересует. Краски тускнеют.

Один бродяга завернул в дачный поселок.
Зима, серый, скучный день, народу никого. Бродяга шел и внимательно смотрел по сторонам. Надеялся чем-нибудь да поживиться. Увидел приоткрытую калитку и вошел. Приблизился к двери (протоптался – по снегу), дверь оказалась не заперта, и он беспрепятственно проник в дом.
На холодной терраске в тазу лежала луковая шелуха, а больше ничего. В коридоре понапрасну горел свет. Бродяга вошел в комнату. На полу лежал мертвый мужчина. Лет, может быть, шестидесяти.
Дом выстужен. У печи сложены дрова.
Бродяга снял покрывало с тахты и накрыл им покойника. В холодильнике нашел колбасу, сыр. Нашел в буфете черствый ломоть серого хлеба. Налил в чашку воды из чайника, размочил в ней хлеб и сжевал. Отчего-то ему захотелось именно хлеба.
Потянуло в сон и бродяга лег на тахту, укрывшись тяжелой офицерской шинелью с золотыми пуговицами. Шинель была без погон, висела на крючке у двери.
Бродяга проснулся глубокой ночью, выбрался из-под шинели и не узнал собственных рук и ног, руки и ноги были чужие, не свои. Бродяга бросился к зеркалу. Створка шкафа с большим зеркалом была прислонена к стене возле печи. В мутном с одного края стекле отражался мертвец. Правда, совсем живой.
Бродяга мгновенно позабыл себя прежнего и окончательно стал тем другим человеком, который жил, умер, а теперь воскрес.
Воскресший повесил шинель не место, поднял с пола покрывало, постелил на тахту, затопил печь, сходил на колонку за водой, поставил чайник.

Тебе кажется, что это было с тобой.
Ты уже шел вечером (вторая смена плюс факультатив по математике) из школы в новых очках и удивлялся, что четко видишь в руке прохожего на другой стороне улицы белую сигарету.
Ты уже видел эти летящие тени (от летящего снега летящие тени).
Ты уже видел эту остановку, это объявление на столбе о пропавшем котике.
Ты уже сидел в этом зале (и точно так же выходила на сцену женщина в черном платье, и точно также кто-то кашлял; кажется, что на галерке).
Ты уже видел, как жена подступает к зеркалу, замечает твое отражение.
Ты уже видел, как голубь ходит по карнизу. Голубь ходит, а ты думаешь, что он – твоя умершая мать, это перевоплощение (нет? никак? – ну пусть не голубь; пусть летящая тень от летящего снега, пусть).
Ты уже видел.

Народу было полно; смотрели, слушали, хлопали. Прекрасно принимали.
На другой день я записала свои впечатления. Вот они (с поправками):

Спектакль был по Чехову, по его рассказам. Среди них мой любимый «Студент».
Начало второго абзаца:
«Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь с тяги домой, шел всё время заливным лугом по тропинке. У него закоченели пальцы, и разгорелось от ветра лицо. Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрей, чем надо».
Страстная пятница, великий пост. Дома бедно, голодно, возвращаться туда нет охоты. На улице темно, дует ветер. Тоска, нужда. Вечная тоска, вечная нужда. Виден в темноте огонь. Это горит костер на вдовьих огородах. Студент подходит к костру, здоровается со вдовами (Василисой и ее дочерью Лукерьей), греется у огня и произносит:
– Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, – сказал студент, протягивая к огню руки. – Значит, и тогда было холодно. Ах, какая то была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!
И он рассказывает им о той ночи. О том, как тосковал Иисус. О том, как Иуда поцеловал его и предал. О том, как Петр отрекался от Христа.
Василиса заплакала, Лукерья смутилась. «Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям».
В спектакле нет студента, нет костра, нет вдов. Актер рассказывает о тоске Иисуса, предательстве Иуды, отречении Петра напрямую зрителям. Как будто лекцию читает. Появляются чуждые Чехову пафос, назидание.
Вероятно, рассказ нельзя поставить не целиком, расчленить. Мы все должны сидеть перед этим костром: стражники, Христос, Петр, студент, вдовы, писатель Чехов, читатели, зрители. Все должны быть освещены пламенем. И чувствовать за спиной черный, страшный холод.
Комические рассказы (или комическое в рассказах) удались (их постановка удалась); за исключением повторения финальной захлебывающейся скороговоркой уже сыгранного, повторения сказанного, сыгранного. Чехов не терпит взвинчивания, по-моему.
Жизнь скучна, но абсурдна. Абсурдна и скучна.
О пространстве и времени (если условиться, что за время отвечает музыка). Оно в спектакле очень уж непрерывно, и пространство, и время. Нет пауз, нет тишины и пустоты. (А Чехов без пауз, без пробелов не существует. Как мне кажется.)
Музыка заполняет все перерывы между сценами, как будто спектакль не выдержит тишины и сломается (это, кстати, беда многих современных сериалов). Эфир, так сказать, никогда не молчит. А в пространстве, за сидящими на стульях актерами, беспрерывно движутся огромные фигуры, их сменяют пейзажи, фрагменты картин. Пространство боится пустоты. Как небытия.
На экране – толпа танцующих дам и господ, живописные полотна, лики святых, Богородицы.
Святые, как будто смотрят с Небес на всю нашу бестолковую, несчастную жизнь. С горестью и недоумением. Мне кажется, это хорошо, но не для Чехова, а (может быть) для Достоевского. У Чехова никто не возвышается над миром. Могу ошибаться.
Впрочем, кусок пустоты (провал, проход, портал) появляется ближе к финалу. Этакий высокий, узкий (в сравнении со всем задником-экраном) проход-провал в темноту. Сбоку этого проема, уже там, в темноте, трепещут светлые, полупрозрачные обрывки. Как будто флаги. В финале актеры именно в этот провал и скрываются.

Разве бывает вкусная еда в кафе или в ресторане, где любой может уставиться на тебя, где ты можешь уставиться на любого. Еда, приготовленная не для тебя, а для всех без разбора, без учета твоих мыслей и чувств, чистый яд. Ешь дома. Один или с близкими. Ешь тихо. Закрывай глаза, пережевывая пищу. Не смотри. Не слушай. Не думай.

Две вещи важны, еда и сон, спи не видя снов, погаси воображение, умри, не бойся, ты воскреснешь, наутро или через века, когда прозвенит будильник или когда протрубят трубы Страшного суда. Не все ли тебе равно. Засыпай смело. Времени нет и не будет.

Усердно ищи вчерашний день.

Покорно ем попкорн, смотрю в кинотеатре на зимние узоры (окно в давно проехавшем поезде, но вот я же вижу, как он едет, удивительно, удивительно, волшебный экран). Но я не о себе хочу рассказать.

Вот так один человек лениво смотрел кино, пахло попкорном, но человек его не ел, он был из другого поколения, не привычного к попкорну, советской, так сказать, формации. Он смотрел кино совсем давнишнее, времен своей молодости, он шел по парку, врач велел гулять на свежем воздухе, и вот человек гулял, устал и решил зайти в кинотеатр, потому что увидел афишу старого фильма времен своей молодости. Фильм он помнил, но смутно, как будто смотрел на него мысленно через мутное стекло, и вот ему захотелось увидеть этот фильм заново, ясно и четко, как в молодости, вспомнить, помолодеть самому, хотя бы на время сеанса. И вот он сидел и смотрел.

Ничего его в фильме не радовало, кроме видов улиц, прохожих, то есть, кроме не постановочных, а документальных кадров. Маета вымышленных героев зрителя не интересовала. И вот он заметил среди прохожих свою девушку, свою тогдашнюю любовь, она шла с его другом, они держались за руки. И что это означало? Что она его обманывала тогда? Что друг тоже его обманывал? Что он был слеп? Настолько слеп, что только сейчас, спустя гору лет, разглядел их в этом фильме среди прохожих. Секунда, не более.

Ах, как давно все это было, в самом деле. Что с ними сталось, живы ли они? Куда все это исчезло.

Большой дом на выезде из поселка (поворот на Ярославку). В доме размещаются «Дикси», аптека, стоматология, хозяйственный магазинчик. Что-то еще. Терем-теремок. Идешь по улице и видишь на стене терема большой, изуродованный рекламный щит детской одежды. Типа того. Фигуры проглядывают сквозь полосы, подтеки, наплывы, глаза фигур смотрят.

Мода изображать год на одежде. На куртках, на футболках, на бейсболах. Какой-то давно прошедший год.
Только прошлое. Ретро. Ни настоящего, ни будущего. Ценностью обладает только прошлое. Оно – в прекрасном далеке, в тумане, смутно видны очертания, к примеру: 1976, вот и все что видно. Что точно видно. Что видно несомненно. И не говорите мне про музеи, они сохраняют не время, а пыль времени, лишь наша фантазия позволяет нам, вдохнув эту пыль и как следует чихнув, что-то вообразить насчет прошлого по бумажному клочку. Мы ничего не понимаем ни в старых письмах, ни в романах, пытаемся присвоить их себе, протащить в свое настоящее и половину теряем по дороге. Старые романы нам лгут, потому что мы не понимаем их настоящего. Оно нам недоступно. Но цифры, вот эти 1, 9, 7, 6, – не лгут. Хотя ничего и не объясняют.
P.S. А вот 789, наверное, уже никто не опознает как год. Да и 1014. Так что прошлое лежит неглубоко.

Смотрю на себя в зеркале
И думаю:
Окислилась,
Заломы,
Потертость краев,
Туманность взгляда,
Размытость суждений,
Реставрации не подлежит.

Для киноведа Леонида Константиновича Козлова сценарий был родом литературного произведения. То есть – образцом не только прикладного, но и высокого искусства. Имел ценность сам по себе. Понятно, что не каждый сценарий имел шанс быть зачисленным в отряд литературы (отряд, семью, класс), получить это высшее, почти воинское, звание. В основном, по большей части, сценарии относят к мусору, к чему-то вроде полуграмотного плана съемок. Искать в сценарии литературные достоинства мало кому приходит в голову. Все равно что искать их в бухгалтерском отчете или в музейном описании предмета, хотя, на мой взгляд, музейное описание вполне себе литература, такой наивный, почти детский, жанр описания мира (мир, к примеру, – листок с заявлением на отпуск, пожелтелый, со следом горизонтального сгиба, с коричневым пятном в правом верхнем углу).

Если же в романе (или в повести, или в рассказе) автор четко и лаконично описывает место действия, дает живые диалоги, не использует метафоры, пространные описания природы, внешности, не грешит долгими, глубокомысленными размышления, значит он пишет нечто кинематографичное. Как бы уже предназначенное для кино. Критики такие тексты не уважат. Считают недолитературой.

Пока сценарист не прославится прекрасными фильмами по своим сценариям. И вот тогда эти (и другие, даже непоставленные) его сценарии будут читать с уважением. Как читают сценарии Шпаликова или Рязанцевой.

А все-таки никто не возьмется снимать фильм по уже поставленному сценарию. Даже самому распрекрасному. И не говорите мне про ремейки. Их снимают по фильмам. И для новой постановки пишут новый, совсем новый, сценарий.

Театр с его пьесами одно, а кино с его сценариями совсем другое. Что одно и что другое?
Я бы сказала, что спектакль умирает в пьесе. Хорошая пьеса может похвастаться целым кладбищем постановок. А в кино наоборот – сценарий умирает в фильме.

Зритель в зале влияет на представление, между актерами и зрителями – реальная связь, они воздействуют друга на друга, фильм тоже меняется в восприятии, но все же актер не кашлянет на втором сеансе в другом месте действия, не изменит тембр речи, не почувствует ваше присутствие.

Когда-то Владимир Всеволодович Забродин подарил мне «Вопросы драматургии кино» - первый сборник сценариев, издан в 1934. Вот несколько страниц из сборника.

Один поэт был всегда угрюм, его не радовали закаты и рассветы, туманы, прозрачные леса, гул Ярославского шоссе, молчание Ярославского шоссе (молчит же оно когда-нибудь; ну хоть пару секунд). Бутерброд с черной икрой, бутерброд с российским сыром, мороженое пломбир, свежесваренный кофе, свежезаваренный чай, – ничто не доставляло ему радости или хотя бы удовольствие. Полюбить он не умел, сексом занимался из гигиенических соображений. Все ему в этом мире казалось несовершенным, включая самого себя. Его стихи были исполнены тоски по идеалу, они пользовались успехом.

Ангелы на Небе чрезвычайно переживали за него. Ну, как так, жить и совсем ничему не радоваться. С другой стороны, они понимали, что мир действительно несовершенен (хотя именно за это несовершенство и можно его полюбить, хотя бы на мгновенье).

Жил поэт, жил – и умер. Ангелы посовещались и решили отправить его в рай, чтобы он наконец-то возрадовался и возликовал. Как вы, вероятно, догадываетесь, ничего подобного не произошло, поэт остался во мраке.

К примеру, разбиваю я чашку. Чашки нет. Погибла. Кончено. Это здесь, на земле, а выше? А выше чашка очнулась, живая и невредимая, поняла, что в раю, поняла, что бессмертна, возблагодарила.
Почему, как говорится, нет?
Почему нельзя чашке воскреснуть?
Или другой пример. Из моего детства. Когда я играла с карандашами, и они у меня были не карандаши, а какие-то существа… Такие воображаемы человечки.
И вот этот карандаш, который был когда-то моим воображаемым человечком (а в другой раз – воображаемой пушкой), он тоже погибает. Ломается. Или в печку попадает. Можно ведь бросить карандаш в печку, и он там сгорит, останется щепотка пепла. И вот этот погибший карандаш тоже воскреснет в какой-то вышине. И тоже обрадуется, что жив. Или удивится. И спросит: но кто же я? карандаш? человечек? пушка?
А кого спросит? Да меня и спросит. Я же его воображала то одним, то другим.
А может быть, всё, что я воображала, воскреснет, и обступит меня, вот и будет мне то ли наказание, то ли развлечение.
Надо, пожалуй, вообразить что-нибудь доброе и веселое, чтобы было потом не страшно.

АСПИР – это ассоциация писателей и издателей России. Благодаря им (ей) я попала в Пермь. Пригласили вести семинары прозаиков с чудесным Афанасием Мамедовым. По четыре часа в день. Десять человек занимались на нашем семинаре. Из Перми, из Самары, из Йошкар-Олы, из Удмуртии (село Дебëсы), из Саратова, из Пермского края (город Березники). Возраст: от двадцати четырех до пятидесяти. Кто-то преподает, кто-то работает в газете, кто-то (как написано в анкете) – «самозанятый». Филологи, юристы, путешественники. Почему-то им мало обыденной жизни, прозы жизни, они слышат (или хотят слышать) ее музыку. Они пишут и, конечно, хотят быть прочитанными, понятыми. Хотят просто поговорить с такими же безумцами, как они; хотят убедиться, что не одни во вселенной.
И вот мы встретились в красивом городе на большой реке. Середина ноября, снег, ветер с Камы, люди утром торопятся на работу. А мы, как птицы божии, у нас о хлебе насущном ни забот, ни хлопот. Нас кормят, возят, напоминают, чуть не за ручку водят.
Кроме семинаров были лекции, были вечерние мероприятия. И всё начиналось и заканчивалось вовремя, шло по плану, по графику. Фантастическая организация!
Спасибо!

В полной темноте вдруг светятся буквы и складываются в слова: прием лома и макулатуры. Такая вывеска. Ничего не видно, кроме нее, ни домов, ни улицы. Как будто вывеска сама по себе живет, как будто можно ткнуть в нее пальцем, и откроется что-то вроде окна, и ты можешь бросить в него бумажку или железку. Макулатуру или лом.

Мы же все сумасшедшие, мы края не видим. Мы края не видим, а он нас видит. Он ждет, когда рванет какая-нибудь бомба, поплывет ядовитое облако, и все мы замрем с открытыми или с закрытыми глазами.

На Ярославке была громадная пробка, и он решил ехать в объезд, долгой, петляющей дорогой. И вот он свернул на эту дорогу, как в безлюдный, темный переулок с яркой, полной народа, центральной улицы. Редко-редко проходили по встречной полосе машины; слепили фарами, исчезали. Он включил радио и услышал песню. Он ее знал.
Низкий, хрипловатый мужской голос. Он не пел, а выговаривал. Без надрыва. Спокойно. Ровно. Как будто читал молитву. Почему-то казалось, что он поет (выговаривает) с закрытыми глазами. Настолько он был сосредоточен. Не сочиненные (выдуманные) слова говорит (певец был автор песни), а лишь передает услышанные, уловленные. Он - медиум, посредник, пересказывает на языке человеческом (английском) послание то ли богов, то ли духов, обитателей подземного мира. Темного, мрачного, тяжелого. Но в песне звучали и другие голоса: высокие ,женские, небесные. Они грустили о человеке, о том человеке, который слушал эту песню, этот подземный, безнадежный голос.
Песню водитель знал по сериалу под названием «Настоящий детектив». Хотелось назвать его иначе: «Печальный детектив». Песня была голосом фильма, или его душой, она плакала о своих героях, об этих печальных детективах, о которых больше некому поплакать, до такой степени они одиноки, словно находятся не среди людей, а в пустыне. Но здесь, в машине, песня плакала не о них, она плакала о водителе. Нет, не об Игоре Николаевиче (Игорь Николаевич – мастер на все руки, как он характеризовал себя в объявлении на «Авито»).
Игорь Николаевич куда-то исчез, испарился, вместо него вел машину печальный герой. И было у него другое имя, другая судьба. Он помнил и знал то, чего никак не мог помнить и знать Игорь Николаевич. И. Н. был слишком прост, слишком непроницаем. И. Н. был человек земной, а печальный герой был человек подземный, но слышал небесные голоса.
Короче, представьте: ночь, долгая дорога, усталость, песня. Все это вместе взятое гипнотизирует человека, преображает, и он становится не собой и не собой погибает.
В отчете по происшествию написали: водитель не справился с управлением, возможно, уснул за рулем. Уснул. Увидел сон.

Писала про «Облако-рай», про Колю, который уехал навсегда в никуда. Подумала, а если бы они все уехали, весь многоквартирный дом на окраине, вся окраина, весь мир. Каждый со своим чемоданом. Уехали, ушли по дороге пешком. Не потому что война, эвакуация, горе, а вот так просто, в мирный воскресный вечер долгого летнего дня. Кто на автобусе, кто пешком. В никуда. На самый Дальний Восток. Который вроде как земля обетованная. И вот они пытаются до нее добраться. И кому-то удается. Или никому не удается. Потому что самый Дальний Восток не существует. Или существует лишь для того, кто сумеет его вообразить.

Мне приснился писатель Юрий Буйда, которого я лично никогда не видела. Его рассказы читаю и люблю. Его лицо знаю по фотографиям (которым не особенно верю).
Голос его я услышала в этом сне. Я и помню из сна только голос: мягкий, спокойный, какой-то даже домашний. И помню тему наших разговоров. Голос говорил мне о войне, о ее то ли необходимости, то ли неизбежности; мне хотелось возразить, но я не возражала, слушала и обреченно повторяла время от времени: да, да.