Один поэт научился переставлять время. Минуты, часы, столетья. Менять местами.
Он обещал отослать мою смерть к началу времен.
Я умерла, но жизнь еще предстоит.
Смерть прежде рождения.
Круто.
Он обещал отослать (дурацкое слово) смерть каждого существа на планете Земля, а также и на других планетах бесконечной Вселенной, к началу времен.
Он сдержал слово. Иначе бы не случился Большой взрыв.
Верно?

Писатель заканчивал роман и тут же его забывал. Отдыхал, ездил с женой к морю. Через какое-то время (как правило, ближе к зиме) он вновь погружался в работу. Жена приносила ему чай, выводила на воздух.
Подними голову, посмотри на небо, для здоровья полезно.
Он покорно смотрел и просился домой.
Маша, пора, упущу мысль, жалко.
Писал, переписывал. Вскакивал среди ночи, бросался к ноутбуку. К концу лета он, как правило, работу заканчивал. Перечитывал, правил, вновь перечитывал. Говорил: ужас, бездарь. Иногда плакал. Удалял роман в корзину на рабочем столе. Очищал корзину. Уходил в ванную, долго умывался. Выходил притихший. Жена была программистом, умела извлекать (воскрешать) удаленные файлы. Все они хранились у нее на флэшке. И все они совпадали друг с другом до последнего слова. Можно было оставить только один, не занимать память. Но жена не смела.

К юбилею
Для меня сегодняшняя Выставка достижений народного хозяйства (ВДНХ) – это Советский Союз, которого не было; мечта о несбывшейся стране (или тоска по ней), сказочные (как из неснятого фильма Птушко) павильоны сказочных республик.
Просторное обихоженное пространство с прудами и прекрасными розами, с яблонями, соснами и дубами. С ресторанами, кофейнями и музеями (наш в их числе). Всего полно, а места еще больше, идешь-идешь-идешь. Как будто это бывший (или будущий) космодром.
Людей зимой мало. Ветер гуляет свободно. Из динамиков вечно поют песни. Поют, поют, поют, глушат мысли, сознание угасает, идешь в трансе. Песни, как правило, советские: увезу тебя я в Тундру, а я по шпалам иду по шпалам, течет река Волга. А вчера, вдруг, – Высоцкий. Его голос. Отпускать грехи кому – это мне решать. Изо всех динамиков.

Во время Второй мировой войны в итальянском городке арестовали одного тихого человека за связь с партизанами. Донос, по которому его взяли, был ложным. Человек этот даже не попытался доказать, что никакого отношения к партизанам не имел и не имеет, что ему страшно и подумать о партизанах, о сопротивлении, об оружии, которого он, к слову сказать, никогда не держал в руках.
Он покорно (или гордо?) принял свою судьбу.
Никого не предавшего мученика расстреляли через неделю.

Комментарий: Мы в автобусе, ждем отправления (по расписанию – в 5.57). На остановке сидят бомжи, курят, беседуют. Я расслышала о двадцати двух годах заключения. Мордовия, – расслышала. Пермь. Часть диалога: А люди? – Люди. *** на блюде...

Вид сбоку
Остановка Кощейково. Ярославское шоссе. Примерно 40 км от Москвы.

Любовь к знаниям у нее от дедушки,
а нелюбовь к знаниям – от бабушки.

Смотрела сериал про параллельные вселенные, в которых живут наши двойники. Мы, но с другой судьбой. Почти по Борхесу. Вот только у Борхеса разветвлений (судеб) много, а тут всего два варианта, две тропинки. Неважно. Кино и кино. Порталы. Скелеты. ДНК. Ты это или другой ты?

Дело происходит в древней стране, но в нынешнее время (которое можно повернуть вспять). Я думала, что там пустыня и горы, но увидела лес и траву, почти как в России, в средней полосе, а море – холодное, и никто в нем не купается. Не сезон.

Это все ближе ко мне, ближе, чем я могла вообразить.

Имя героя – Ной. Ребенок по имени Ной. У него на затылке завиток. И в завитке больше поэзии, чем во всех порталах вместе взятых.

Для меня это город, в котором я продолжаю быть. Жить. Мысленно.
Я воображаю, как хожу по знакомым улицам. Вижу их. Помню вкус воды из колонки. Запах печного дыма. Воздух этого города наполняет мне легкие.
Воздух прошедшего времени.
В настоящем полно прорех в прошлое, их латают, застраивают, загораживают, но прошлое пробивается, как сорняк, пролезает из каждой щели в гнилом заборе. Старые одноэтажные дома в центре пустуют, заколоченные, целое кладбище этих мертвых домов, неходячие мертвецы, призраки.

Проходы, порталы, прорехи, дует, дует оттуда, насквозь пробирает, до дрожи, до тоски. Эта тоска не по прошлому, не по времени, не по себе. Ни по чему. Экзистенциальная тоска.

Недавно у Владимира Всеволодовича Забродина был день рождения. Был бы. Пятого июля. Вот он бы накупил всякой всячины, и мы бы накрыли стол (в том месте, которого уже нет). Когда-то Владимир Всеволодович варил варенье, например, крыжовенное (крыжовник, начиненный орехом), пек шарлотки разных видов, приносил к чаю.

Многие побаивались его; злого редактора. Они, дураки, не понимали своего счастья работать с умным, проницательным, въедливым человеком. Боялись трезвого взгляда на свои публикации. Он бывал ехидным, но злым никогда.

Он обожал книги, собирал, читал, дарил (мне, к примеру: Лена, почитайте, почитайте).
Он работал с малоизвестными авторами, и с выдающимися людьми тоже работал, к примеру, с Наумом Клейманом, или – с Андреем Хржановским. Я храню их книгу об Эрасте Гарине «Ученик чародея» (чародей – Мейерхольд, понятное дело). Хржановский – составитель, комментатор, автор предисловия, Забродин – редактор. «Моя особая благодарность — за терпение и высочайший профессионализм — редактору этой книги В. В. Забродину (он является также автором многих примечаний к письмам) …» – это из предисловия.

Книгу эту Владимир Всеволодич мне надписал; надо сразу пояснить, что экземпляр был чуток бракованный: «Хоть и с браком, но подарок, хоть без брака, но любовь». И я его любила. Нежно.

А в качестве иллюстрации пусть будет шарж на Забродина, нарисованный Хржановским (из архива Музея кино).

Предположим, искусственный интеллект выучит все произведения всех авторов, усвоит все приемы, манеры, стили, жанры. И напишет в любом стиле и жанре, как если бы автор сам написал или даже лучше. Но сможет ли он рассказать о себе? И, если сможет, то что именно?
Человек всегда рассказывает о себе. Даже (тем более?), когда рассказывает о других. И ему есть, что рассказать. Потому что он живет (идет, спотыкается, горюет, влюбляется, растит детей, стареет, болеет, думает о смерти, надеется на жизнь вечную, да мало ли). Мир, живая жизнь, воздействуют на человека. Не только прочитанные книги, но и подслушанный в электричке разговор, и сумерки, и ливень, и новости, всё влияет, всё сочиняет вместе (но не вместо) с человеком его истории.

Человек способен одушевить, что угодно. Робота, куклу, спичку, синичку, море, огонь. И самого себя, конечно. И потому способен разговаривать сам с собой. Злиться на себя. Жалеть. Человек одушевляет собственное отражение.

Улица Палиха. Трамвайные пути. Старые места. Старые, потому что помнят меня молодой, семнадцатилетней. Они помнят, а я позабыла, их и себя, и вдруг вчера, поднимаясь по эскалатору Новослободской, я осознала, что поднималась в том же пространстве в другом времени. И вспомнила себя ту. Как я на все это смотрела. С изумлением. Как будто узнавала. Как будто уже тогда – возвращалась. Наивными глазами. Умными глазами. Печальными. Я все это полюбила сразу: круглый вестибюль, переулки за ним, старые дома, старые трамваи.
Был такой фильм по сценарию Шпаликова, «Трамвай в другие города». Так называться мог бы и другой фильм, про другие города, про те, которые принадлежат только тебе, только твоей памяти, но запрятаны очень уж глубоко, на самое дно. И вдруг память, в какой-то момент, не то чтобы пробуждается, но становится прозрачной, тихой, и то, что на самой глубине, оказывается видно.

Перец
Лайфхаки – полезные изобретения, конструкции из подручного материала, из мусора, из брошенных бутылок и ржавых гвоздей, из обломков и обрезков, из нелепостей. И можно было бы сказать, что это по бедности, но я скажу, – из любви к искусству.

Все это доведено до крайности, до абсурда, в одном увиденном мной случае; парень на глазах ошарашенной публики лепит сковороду из фольги (а ручку обматывает красной изолентой) и жарит на этой сковороде яичницу, число его поклонников превышает три миллиона, значит, людям это нужно. Не для практической пользы, а для изумления и восторга. Для детской радости вывернуть наизнанку серый, скучный, предсказуемый мир, сварганить нож из жгуче красного перца и резать им твердую сырокопченую колбасу. Вот зачем нужны стихи, так следовало бы назвать эту заметку.

Обрывки песен, разговоров, стуки, плачь, шаги, гул, кашель, вздох, звуки подобны рыбам; проносятся, мелькают, вьются; они и есть настоящие обитатели воздушного океана, а мы лишь придонные тени.

Я рисовала что-то вроде обложек для видеотеки Музея кино. Это было еще на Красной Пресне, сто лет назад. Кое-что сохранилось у меня в компьютере.
Картинка к фильму «Дневные звезды» (реж. Игорь Таланкин, 1966).
Картинка к фильму «Катька – Бумажный Ранет» (реж. Эдуард Иогансон, Фридрих Эрмлер, 1926).
Картинка к фильму «Третья Мещанская» (реж. Абрам Роом, 1927).
Ну, и картинка, которая называется «Фриц Ланг».

Случается, что Господь Бог дарит человеку лишних шесть дней жизни. Человек умер, но Бог говорит: ладно, погуляй еще. И отправляет назад на землю. На шесть дней, никак не больше.

Кто-то, между прочим, не соглашается и говорит, что ему лишние шесть дней даром не нужны и чтобы его оставили наконец в покое. Но многие пользуются и проживают эти, уже совсем последние, шесть дней каждый по своему разумению.

Одна женщина перемыла посуду, которая у нее накопилась примерно за месяц (не хотелось ей мыть посуду, в апатии была). Один мужчина отдал долги, другой взял кредит и пропил, третий нашел любовника жены и убил. Четвертый съездил в Анапу. Одна девочка решилась и поцеловалась с мальчиком. Кто-то все шесть дней смотрел сериал (хотел успеть до конца). Какая-то важная дама (из правительства) встала на мосту и плевала в воду. А один дядька развелся, женился, завел детей, вырастил, поиграл с внуком и умер. Как он умудрился все это втиснуть в шесть дней, ума не приложу. Он еще и докторскую защитил. Бог смеялся.

В воскресенье мы ходили на кладбище. Обрезали разросшуюся в ограде траву (из-за этих оград, кладбище напоминает какой-то дикий дачный поселок, тесный, скученный, перенаселенный). И вся эта кладбищенская теснота – в большом поле, на просторе, хотя и ограниченном с двух сторон Старой и Новой Ярославкой. Когда несешь охапку срезанной травы к металлическому забору (еще недавно и забора этого не было), видишь вдали бегущие по Ярославке (Новой) машины. Небо над полем кажется огромным, даже бесконечным.

Мы были ранним утром, светлым, но не ярким. На небе дымка, жемчужно-серая, полупрозрачная. Тихая осень, самое начало. Срезали траву, но не всю, оставили нежно-голубые цветы на высоких тонких стеблях. Названия не знаю. У папы глаза были тоже голубые. И кажется цветы смотрели на нас. Памятник протерли, сняли перчатки, мама хотела убрать их в пакет и нечаянно его упустила. Тонкий, небольшой, совсем прозрачный пакет. Он наполнился воздухом, стал плавно подниматься все выше, выше, и уходить в сторону, в небо, в дымку. При полнейшем безветрии. Странно это было.

Там вдали Москва, тридцать, примерно километров, чуть меньше. Электрички идут медленно, долго, нудно, почти час, если только не скоростные, дорогие и редкие.
Удивительно, что мы вообще достигаем Москвы. Потому что Москва – это мечта, никак не достижимая. Мечта, сон, что-то ирреальное.
А мы стоим на платформе и ждем поезд.

Вот Долохов. Он отчасти смесь Печорина и Грушницкого (солдатская шинель!) ????

Белиберда:
Я не понимаю, что такое бесконечность, наверное, потому, что вижу только конечное; предметы, существа, жизнь, события, планеты, цивилизации, всё конечно, а сумма конечных (в моем ограниченном – конечном – воображении) никак не складывается в бесконечность. Разве что все бесконечны.

Меня разбудил гитарный перебор айфона.
– Елена Олеговна? Вы поставили хранение на сигнализацию? Точно? Кто-то из сотрудников не поставил. Не вы? Не знаете? Кто-то не поставил.
– Что же вы от меня хотите, чтобы я приехала сейчас на работу? Я не могу, я живу в области, далеко.
Голос становится злобным, напористым.
– Мне что же, все пятнадцать человек обзванивать?!
– Я не знаю. Зачем вы сердитесь.
– Я не сержусь. Это у меня голос такой. Тридцать лет в полиции, что вы хотите.
Он громко смеется, мы говорим друг другу до свиданья. На этом всё.

Мои подвиги в детстве все были военные. Меня брали в плен. А вот нет, вру, не совсем меня. Не ту меня, которой я была (кудрявая мирная девочка), нет, этот вымышленный мной человек был мужчиной, это он совершал подвиги, выносил пытки, никогда никого не предавал, умирал с честью. Он был я.

Сейчас я кудрявая (если дам волосам шанс отрасти подлиннее), седая тетка; иногда я воображаю, что совершаю подвиг, спасаю мир. Правда, не могу придумать, как. Хорошо бы нажать на какую-нибудь кнопку или просто щелкнуть пальцами, оп, – и все всё друг другу простили навсегда.

Зачем я это пишу? Не знаю.

Очередь в поликлинике.
Старое здание, полутемный коридор, провинция, поселок в Московской области. А может быть, и нет, может быть, Москва, и все просторно, ново, чисто, светло, автоматизировано, сказочно. Почему бы и нет? Зачем отвлекаться на нищету, горевать, лучше отвлечься на красоту, красота радует (хотя и не всегда, не всех).

Люди в очереди сидят спокойно, не суетятся; в идеально организованной поликлинике все болезни кажутся излечимыми. Тут я, конечно, вру, не кажутся, но все-таки надежда теплится, и свет светит.

В наше прекрасное время в поликлиниках очереди не скапливаются даже в самых дальних поселках Московской области (как за ее пределами, не знаю). Люди идут по записи, по времени, врач тратит на каждого пациента положенные двадцать-тридцать минут и зовет следующего. Но сегодня врач ведет себя странно; видимо, он разговаривает с каждым основательно, расспрашивает, осматривает, вновь расспрашивает, тратит по часу, а то и больше.

Люди в очереди недоумевают, но терпят. Тем более, что в коридоре тихо, светло, тем более, что можно выйти в фойе, взять кофе из автомата, настоящий, зерновой, сесть на удобный диван, посмотреть на рыбок в аквариуме, умиротвориться. Но все-таки странно, что он так подолгу возится с каждым. Немного раздражает. Хотя, вероятно, когда дойдет твоя очередь, ты возблагодаришь судьбу за то, что попался такой дотошный врач, он-то уж точно ничего не упустить, во всем разберется, пропишет самое лучшее, самое подходящее тебе лекарство.
И люди не ропщут, вздыхают, конечно (да что ж он так долго), но и только. И без очереди никто не лезет, все воспитанные. Один мужчина, правда, сказал довольно громко, что успеет состариться в этой очереди и умереть, да и врач к тому времени состарится и умрет, да и все в очереди состарятся и умрут.

Одна женщина все смотрела на часы, смотрела, и вдруг ушла. Внимательный врач такая редкость. Жаль, что у нее времени не было дождаться.

Выбралась из кабинета старушка и потащилась вдоль очереди к лифту, все смотрели на нее. Вызвали следующего.
– Я, – сказала Танюша.
Встала и вошла в кабинет.
Врач оказался старенький, глуховатый, говорил медленно, точно припоминал слова. Или пусть лучше врач будет молодой, неопытный. Пусть будет молодой, а старого оставим на покое, на даче, на свежем воздухе.

Молодой врач говорил тихо, едва слышно, на пациента смотрел с ужасом, расспросив о симптомах, открывал толстый медицинский справочник и погружался в него надолго. Уши врача розовели.

– У меня ноги сводит по ночам, – жаловалась Танюша. – Так больно, что кричу, муж просыпается, он меня к вам и послал.
Врач читал в своем талмуде про судороги, Татьяна не возмущалась, ждала.
Он выписал направление к неврологу.
Татьяна поблагодарила.
– Много там народа еще? – спросил врач.
– Туча.
Врачу хотелось заплакать, но он взял себя в руки и попросил позвать следующего.

Очевидное
Люди верят в разных богов, не верят в разных богов, ни во что не верят. Ни-что тоже разное. Индивидуальное. Как отпечатки пальцев.

Один наемный убийца поскользнулся, упал, ударился головой и забыл, кого же он должен сегодня убить.

Имя свое помнил, детство помнил, вчерашний день помнил, сегодняшнее утро помнил (встал, побрился, почистил зубы, принял душ, выпил кофе в забегаловке у метро, поскользнулся, упал, ударился головой). Помнил, что направлялся на улицу Л., дом три, второй подъезд, верхний этаж, там он снял квартиру неделю назад, в квартире хранилась винтовка с оптическим прицелом, из нее он и должен был выстрелить, но в кого?
Он поднялся в квартиру, постоял у окна, посмотрел на прохожих.
За кем он следил отсюда все эти дни?

Звонить заказчику и объяснять про затмение памяти, нельзя. Конец карьере. Уж лучше сказаться больным. Чем? Да банальным гриппом. Температура под сорок, жар, но все пройдет, все под контролем. Со всяким может случиться, а провал в памяти штука скверная.
Он решил пройтись по улице, отвлечься. Может быть, само вспомнится. Всплывет.
Ходил, отвлекался, наблюдал за прохожими. Молодая женщина выгуливала собачонку. Женщина ему понравилась. Он, конечно, подумал: а вдруг это ее я должен был, эх-эх.
Женщина вдруг посмотрела на него и спросила: время не подскажете? телефон дома забыла. Голос у нее был с хрипотцой, он любил такие женские голоса. Ответил: девять тридцать. Она сказала своей собачонке: нам пора, моя королева. Ему страшно жалко стало эту обреченную женщину и собачонку ее стало жалко, и он прошептал: немедленно уезжайте, прямо сейчас, вон трамвай, бегите! Она смотрела на него с ужасом. Он сказал: я не сумасшедший, вам грозит смерть. И вдруг – о чудо! – она подхватила свою собачонку (даже не тявкнула) и побежала действительно на трамвай.

Трамвай ее благополучно увез, а убийца увидел мужчину (тот выходил из арки с тлеющей сигаретой в белой, точно гипсовой, руке), увидел и несомненно вспомнил, что именно его и должен был бесшумно застрелить из окна.

Мужчина беспрепятственно дошагал до подземного перехода, бросил в урну окурок. Убийца подумал с сожалением: упустил. Примерно так же подумал бы фотограф об упущенном кадре.

Ладно, я на больничном, в другой раз.

Павел считал, что один и тот же герой (сыгранный одним и тем же актером) в разных сценах фильма (и даже в разных планах) – это разные герои. Он даже не считал их похожими. Они – в его воображении – не совпадали.
Павлу показывали фотографии в семейном альбоме и говорили: это ты в детстве, а это ты в прошлом году, а это папа, вчера сфотографировался. Павел же говорил про всех: это дядя. Даже про себя младенца. Все у него были дяди (даже тети).
Он умудрялся существовать в своем безумном мире. Когда хотел есть, говорил: дядя хочет есть. Когда хотел спать: дядя хочет спать. Фильмы смотреть обожал, а также телепередачи; больше всего – новости.

Леонид Юзефович. «Поход на Бар-Хото».
Я буду писать что-то вроде заметок на полях по ходу чтения (а читаю я медленно). Буду писать все, что придет в голову. Ерунду. Неважно.

– В слове Бар-Хото слышится бархат (мудрый Яндекс добавляет статьи о бархате по запросу на Бар-Хото). Бархат, но не синий, как у Дэвида Линча, не странный, не сюрреалистический. А какой? Пока не знаю. Может быть, пыльный, старый, давний, древний, рассыпается, если коснешься (даже взглядом).
Но скорей всего, это сопоставление ни к чему. Так, к слову пришлось.

– Зачем писатель делает вид, что он не писатель, а лишь публикатор? Вот «Повести Белкина». Зачем Белкина? Зачем Пушкин прячется за него? Чтобы вызвать у читателя доверие к рассказу? Все, конечно, понимают, что нет никакого Белкина, как и нет никакого Солодовникова. Нет и не было. Или всегда был, только мы не знали.

(Белкин все-таки не герой своих повестей, – разница существенная. Маска, за которой посмеивается автор. Маска нужна, чтобы быть свободным. Дать себе волю.)

Солодовников не маска. Я бы сказала, что Леонид Юзефович был им. В прошлой жизни. Он, вероятно, этого не помнит. Или помнит смутно.
Бронзовая Богиня всеми своими глазами смотрит на них обоих. Они оба смотрят на нее. По крайнем мере один из них видит другого.

(Может быть, напишу еще что-то. Или не напишу. Не знаю.)

Совсем недавно было.

Первые десять лет жизни я провела в Забайкалье.

В три месяца меня привезли из Мурома на станцию Карымская. Ее не помню.
В детский сад я пошла в Чите. Помню двор, помню детсадовскую подружку Лену Патрушеву, помню нашу однокомнатную квартиру, качание люстры от небольшого землетрясения. Солнце, солнце.

В первый класс я пошла на станции Забайкальская. Помню степь. Обледенелый тротуар, по которому качу на портфеле, как по горке. Ветер. Солнце. Мороз. Снега нет, ветер уносит.

Второе полугодие первого класса я училась в Чите. В здании бывшей гимназии. Паркет. Высокие потолки. Большие окна. Центральная площадь. Округлые сопки (наша улица Горького туда вела, в сопки). Мороз. А когда вдруг потеплеет, воздух оттаивает и становится прозрачным, мир обретает краски.

Память обманчива. Но я-то ей верю.

Может быть, от того, что помню то солнце, тот воздух, от того, что до сих пор храню марки «Монгол Шуудан», мне так близка оказалась эта книга (я продолжаю заметки на полях «Похода на Бар-Хото» Леонида Юзефовича).

*
Не могу судить почему, но более всего меня волнуют небольшие редкие главки, время действия которых – тридцатые годы. Я появлюсь на свет через тридцать лет, но мне все там кажется знакомым, более того – близким.

Главная история, история похода и осады, для меня чуть более отдалена, чуть более сказочна. Не уверена, что правильно определила.

Самым удивительным персонажем мне кажется Дамдин.

*
Поначалу я думала, что люди воюют за своих богов (или же - боги воюют между собой). Потом я прочитала (дочитала), что в Бар-Хото укрепились атеисты (партия «Гоминдан»). И почти тут же я вспомнила Симонова (…прадеды молятся за в Бога не верящих внуков своих). Так что же, всякая война – война богов?

*
Фантастический эпизод с пушкой. Которую защитники крепости соорудили невесть из чего, чуть ли не из канализационной трубы, и самопальная эта пушка никак не могла стрелять, но смогла (потому что в нее поверили). И выстрелила ровно три раза (как и положено в сказке). Перелет. Недолет. Взрыв. (Разорвалась.)

*
А вот вам фраза из книги:
«Часовые спали, и ему пришлось их разбудить, чтобы сдастся в плен».
Люди не торопятся брать крепость. У них есть пушки, но нет к этим пушкам снарядов.
Все ждут. То ли снарядов, то ли подмоги, то ли когда боги проснутся.

Третья и последняя часть моих заметок на полях книги Леонида Юзефовича «Поход на Бар-Хото»:

О монголе Дамдине, о симметрии его лица, его души, его сущности.

Гимназист из Читы, студент из Сорбонны, читатель Ницше.
Цаганжапов говорит о походке Дамдина: камешки пинает. Монголы так не делают.
Дамдин хочет быть настоящим монголом, и, хотя походка у него неправильная, и, хотя он курит с Солодовниковым папиросы, – монголы так не делают, – он все-таки становится настоящим монголом, но только после смерти.

Он похож на пушку из крепости Бар-Хото, он хочет попасть в цель (стать настоящим монголом), но все время попадает не туда. То перелет (отрезает уши по монгольскому обычаю, которого не существует). То недолет (пинает на ходу камешки, курит папиросу). Взрывается – в точности как та пушка (убивает себя, стреляется). И вот тогда, посмертно, он и становится монголом. Его изображают монголом, его лицо на картине симметрично. Его две половинки, две ипостаси, уравновешены, пришли к гармонии, единству.

Симметричным (таким симметричным, каким не бывает ничто в природе, в живой жизни) его лицо увидел Солодовников на фоне заходящего солнца. Значит, лицо было в тени. Увидел накануне штурма крепости. Накануне смерти. Это уже было не лицо, а посмертная маска.

*
Босыми ходят по земле богиня (Белая Тара) Зундуй-гелун. У нее на ступнях глаза. Она ходит и видит наземных и подземных существ, она несет им милость. Зундуй-гелун то ли разбудил спящих богов, то ли сам стал богом, не милосердным, кровавым. Стал как бог – умер как человек.
Бог мертв, – прочитал когда-то (наверное, в Париже) Дамдин.

*
«… потрескивает костер, шумит разворованный пламенем воздух…». Воруют воздух пламя и поэты.

*
Помните, я писала о защитниках крепости – атеистах?
«С началом штурма шелуха атеизма облетела с них, как вишневый цвет под дыханием бури».
Посмейтесь, если сможете.

*
«Наша жизнь – то, что мы о ней написали».
Невольно думаешь о рецензии как подмене книги. То есть: книга – то, что о ней написали. То, что о ней прочитали.
Мораль: забудьте все рецензии, беритесь за книгу.

У меня есть несколько фотографий зимы из этого окна (ночь, снег, фонарь, машина, дерево). Мало чем отличаются друг от друга. Зачем-то фотографирую вновь.
Забытый (уже почти) декабрь 2023.

Вчера я узнала о смерти однокурсника.
Он был моим знакомым, ухаживал за моей близкой подругой, они поженились сразу после института, родили ребенка.
Он поступил в аспирантуру, но не закончил. Они уехали на его родину, в Южно-Сахалинск (год, наверное, 1988, в точности не помню), с тех пор мы не виделись, не переписывались (я писала им пару раз, но безответно).
Давнее полузабытое знакомство (с ним), давняя полузабытая дружба (с ней).
Как я узнала? Да вот вдруг захотелось проверить, нет ли у кого-то из них страницы в какой-нибудь соцсети. Подсмотреть чужую жизнь.
Страниц не оказалось, только сообщение о смерти, причем, давней, в 2014 году, пятидесяти лет от роду.
С ним мы близки не были (я о душевной близости, конечно; только о ней и могла идти речь), общались, разговаривали, подруга нас связывала.
Его смерть как будто бы вернула мне память.
Я шла вчера с работы и вспоминала всякую ерунду (драгоценная для меня ерунда).
Как она перешивала ему джинсы.
Как мы фотографировали общежитского глазастого котенка.
Как я ездила к ней в Рыбинск, а потом он ездил к ней в Рыбинск; я помню его, рыбинские, фотографии, они есть у меня в домашнем альбоме.
Как они сняли крохотную квартирку в большущем доме в Москве, и я помогла моей подруге наводить в этой квартирке (кухня не больше двух квадратов) порядок и наткнулась на старые письма и телефонные книжки умершего хозяина (сто раз потом об этом писала – так или иначе).
Как мы сидели в кафе, и он спросил, а почему возникает цвет в «Сталкере»? (Он знал, он проверял, – меня, как мне кажется.)
Как мы с ней смотрели «Тему» Панфилова (и об этом я писала).
Как она перепечатывала мои стихи (они ей нравились, а я не рискну перечитать, хотя и храню.)
Как я сидела с их годовалым сыном (они сняли квартиру в Лесном, совсем рядом) и страшно боялась за него.
Смерть знакомого отняла часть и моей жизни.
Я подходила к метро ВДНХ и попросила у него прощения. Наверное, и за то, что мне он казался не совсем подходящим для моей умной и все понимающей подруги.
Сейчас, сегодня, мне все (все, что преподносит мне память) кажется в нем милым.
И то, что он писал ей стихи (нам они не нравились), и то, что он ходил всегда в одном и том же свитере (не летом, конечно). Меня это не раздражало, нисколько, - мы почти все тогда одевались скромно, во всяком случае, обитатели общаги на Огородном проезде. Меня это не раздражало, но сейчас – трогает. Я точно проснулась. Обернулась и почувствовала. Прошедшее время и нас всех в нем.
(Когда я попросила прощения, вдруг вышло солнце. Миг оно светило.)

Колесо обозрения – единственный доступный мне аттракцион. На всех других меня укачивает, даже на качелях-лодочках, если их чуть сильнее раскачать. А колесо не тревожит мой вестибулярный аппарат. Оно бережно поднимает (прямо-таки возносит) меня все выше и выше.
И открываются дальние дали. Другой, низкий, берег Оки, к примеру (дорога в Навашино).

После 2-го курса ВГИК я проходила практику на томском ТВ. Наверняка в Томске тоже было колесо обозрения, правда, я его не видела.
Через много лет я написала рассказ, его героиня, почти совсем как я, поехала в дальний город на практику. Город – в рассказе – отчасти Томск, но лишь отчасти. В придуманном городе придуманная героиня увидела громадное и таинственное колесо обозрения. Она наблюдала, как в сумерках загораются на другом берегу большой реки огни. И как они медленно, едва заметно, движутся по большому кругу.
18 ноября 2023, в Доме Ростовых, на встрече с читателями, мне подарили открытку с изображением большого колеса обозрения в далеком городе Вена, в далеком двадцатом веке, в начале сороковых, примерно, годов.
Чудесная, незабываемая встреча. Ее вела прекрасная Гаянэ Степанян.
На обороте старой открытки – надпись на немецком языке.
Ее удалось разобрать и перевести моей подруге и коллеге Вере Румянцевой (Вера – хранитель Научно-мемориального кабинета С. Эйзенштейна).
Вот ее письмо мне по поводу открытки:

Привет, Ленка!
Слушай, я смогла разобрать надписи на открытке, почти все. Кроме адреса и фамилии в адресе.
Открыточка трофейная (!)
Подпись на лице: Вена, гигантское колесо обозрения
А на обороте вот такое: Die besten Gruesse aus Wien sendet Dir Deine Schwester.
Наилучшие приветы из Вены тебе шлет твоя сестра.
Карандашом - приписано ниже:
Als Freundin Pia Eigner. Auf Wiedersehen.
Дружески (а дословно - как подруга), Пиа Айгнер. До свидания.
На месте марки: Feldpost (полевая почта)
Адрес:
Soldat
Josef … (Йозеф … - нет, не Швейк, неразборчиво)
Feldpost...…
Полевая почта 17984. С

Надо же, как открытка та, о которой ты написала...
«…как открытка та..» – это вот о чем:

В Музее тоже есть подобная (трофейная) открытка - в фонде журналиста и директора фильма Сергея Гавриловича Сапронова (1912-1996). С 14 февраля 1938 по сентябрь 1941 он работал на Мосфильме, в октябре 1941 ушел добровольцем на фронт. Был ранен. Демобилизован 24 апреля 1942 года.
Текст музейной открытки в переводе Веры Румянцевой:

«Дорогой Вилли,
Лучшие пожелания посылает тебе твоя Милли. Обе открытки с радостью получила получила <повторяет это слово два раза, перестаравшись, - В.Р.>. А вообще пока еще всё хорошо. Надеюсь, что так же у тебя. Как тебе показался Дрезден, очень красиво наверняка. Как воскресенье провел? После обеда [я была] дома, а вечером «Дукс», кино с Эльзой. Должна все время теперь сидеть дома, если только Эльза не пойдет куда-то, слишком уж хорошо она за мной присматривает.
Тебя приветствует твоя Милли. Приветы от маменьки, Франца <…>, от Эльзы».

На днях видела по телевизору передачу про лотерею, якобы можно выиграть со стопроцентной гарантией. Надо только научиться, пройти курс, у экстрасенса.
После обучения, человек идет, к примеру, на почту, подносит ладонь к разложенным билетам, самих билетов не касается, но ведет ладонь над ними, медленно, вдумчиво. Если билет выигрышный, то ладонь чувствует тепло, оно исходит от выигрышного билета.
Я мигом представила человека, да вот хотя бы саму себя, как я прохожу курс и получаю высший балл (я старательная), и шагаю на Главпочтамт (большое такое запущенное здание на Мясницкой улице, а почта в глубине, через арку во двор и прямо вдоль стены).
Дверь, поворот, коридор, поворот, зал.
Подхожу к прилавку и прошу разложить билеты. Мне любезно раскладывают. Я вожу ладонью, тепла нет.
Ну вот, – говорю я, – ни одного выигрышного билета, всю Москву обошла, нигде нет.
Мне советуют съездить в Александров, там, говорят, тетка выиграла прошлый раз. Сто рублей или двести. А в Норильске миллиард выиграли. Сразу два человека. Один учитель и одна домохозяйка.
Зато на пустые билеты не потратились, – утешает меня старушка, она стоит за мной у прилавка, – и я следом за вами не потрачусь.
Она расплачивается за открытку и все-таки берет билет. Мало ли. Вдруг.
Я покидаю почту, перехожу на другую сторону Мясницкой, захожу в чайный магазин, беру дорогие питерские конфеты – грамм триста, к празднику.