2
По улице Удальцова, дом 10, 8 этаж, квартира 112 проживала старуха до того, как растаять в метро.
Квартиру свою она завещала соседке Миле Сотниковой за помощь по хозяйству и присмотр. В десять часов вечера с минутами Мила узнала о невероятной старухиной смерти от медлительного, спокойного мужика, то ли следователя, то ли опера, назвавшегося Иваном. Документ с фотографией он предъявил, но с перепугу Мила плохо разглядела.
Она отворила ему старухину квартиру, — ключи у Милы, разумеется, были.
— Да не снимайте обувь, ничего, она чистая; по такому морозу даже в Москве ничего не тает, сплошь снег и лед, никакой грязи, да и протру я, мне недолго. Вот здесь, значит, прихожая.
Иван оглядел прихожую, заглянул в комнату, затем на кухню. Мила следовала за ним.
— Раз в неделю пыль протираю и полы мою, — сообщила Мила. — Анна Евгеньевна (так звали старуху) ни в чем со мной не нуждалась, вот холодильник откройте, посмотрите.
И она сама открыла перед следователем небольшой холодильник, Иван увидел в нем кастрюлю, банку сгущенки, початую бутылку водки, банку соленых огурцов.
— В кастрюле суп, только вчера сварила, рыбный. Была еще каша гречневая, ее Анна Евгеньевна всю подобрала, любила покойница гречу, я варила, варила. К Новому году ко мне собиралась, в семью, я уж и тортик медовик испекла, и салат оливье с куриной грудкой настрогала, и селедочку под шубой соорудила. Думала, вместе встретим, посидим.
Мила промокнула глаза подолом фартука; она как раз хлопотала у себя на кухне, когда позвонил этот полусонный следователь. Или опер. Кто их разберет.
— Покойная водку пила?
— Не брезговала. А вы заметили, очки там в комнате, лежат на столе. Ее очки, Анны Евгеньевны, да только уже так лежат, чисто для красоты, потому что операцию мы ей сделали на глазки, и стала она видеть без очков, а я ей капельки помогала в глаза капать. Там часто надо после операции капать.
— Я знаю, — сказал Иван. — Я матери тоже недавно операцию делал.
Он пожелал взглянуть на старухино завещание, и Мила отперла платяной шкаф, там на полке с постельным бельем, в резной деревянной шкатулке, и лежали все старухины документы, включая завещание. Следователь перефотографировал бумаги, пожелал счастливого Нового года и отправился восвояси. Мила посмотрела в окно, как он выходит из подъезда и шагает к машине марки Kia.
Неужто, и правда, сгинула старая ведьма. Растаяла. Очень удобно, и хлопот никаких с похоронами. Главное, чтобы свидетельство было о смерти. Ох, надо было спросить этого следователя, или кто он там, про свидетельство. Ладно, разберемся. А квартирку я эту сдам. Прямо сразу после Нового года. Чтобы семья русская и без животных.
Вдруг Мила услышала шум, он доносился из кухни. Как будто кто-то отодвигал стул, звякал посудой. Тоненько, а затем все громче запел, засвистел чайник.
— Кто там? — вскрикнула Мила и ринулась на кухню.
Чайник истошно свистел, за столом сидел Дед Мороз со спущенной под подбородок ватной бородой и пожирал прямо из кастрюли суп. Снегурочка сняла с огня чайник и прикурила от горящей конфорки.
— Вы кто? Вы что? Вы как? Здесь. Сюда. Как?
— А суп-то гадкий, — произнес Дед Мороз, отставляя опустошенную кастрюлю.
— Что в нем гадкого? Ничего в нем гадкого!
— Да ведь протух.
— А ты всю кастрюлю выжрал, — удивилась Снегурка и вновь поставила на огонь чайник, обиженно вновь засвистевший.
— Ты что творишь! — Мила повернула рукоять и погасила конфорку.
Дед Мороз вдруг вскочил и бросился из кухни, Мила едва успела посторониться. Он распахнул туалет. Слышно было, как его там рвет.
— Всю кастрюлю, — покачала головой Снегурка. И выпустила Миле в лицо струю дыма.
— Нормальный был суп, это старуха его угробила, нет, чтобы сразу съесть.
— Да он сразу был протухший, ты разве что доброе да свежее отдашь.
— Я щас полицию вызову.
— Вызывай.
Дед Мороз переместился в ванную, зашумела вода.
Мила вспомнила, что телефон оставила дома.
Дед Мороз вернулся, бледный и мокрый, опустился на табурет.
— Она милицию хочет вызывать, — наябедничала Снегурка.
— Полицию, — механически поправила Мила.
— Один черт.
— А чего ж не вызывает? — слабым голосом спросил Дед Мороз.
— Телефон-то у нее дома.
— Ну, пусть сходит за телефоном, мы что, мы разве против, мы подождем. Милиция приедет и в тюрьму ее отправит за то, что в чужой квартире распоряжается.
И уставился на Милу. Один глаз голубой, а другой черный, жуткий.
— Это вас в тюрьму. Это моя квартира.
— Чего это твоя?
— По завещанию.
— Какое такое завещание? Ну-ка, давай поглядим на него.
Дед Мороз водрузил на нос невесть откуда у него здесь взявшиеся старухины очки. И взял со стола завещание.
— Ну что ж. Почитаем, почитаем.
И стал читать вслух совершенно старухиным голосом.
— Прежнее свое завещание я отменяю, потому что соседка Мила все врет. Полы я мыла сама, капли себе в глаза капала сама, и суп себе варила сама, большую кастрюлю, чтобы хватило надолго.
Снегурка хмыкнула, Дед Мороз продолжал:
— Мила сказала мне, что завещание, раз оно подписана и печатью запечатано, переписать нельзя. Я ей поверила, потому что не совсем уже понимала, по каким правилам сейчас можно жить, и никому не доверяла, а к Миле я привыкла и думала: пусть. Тем более, что она мне сериалы пересказывала, когда я плохо видела и только голоса слушала по телевизору. Я и раньше любила с ней сериалы обсуждать. Я же не знала, что она мне ртутный шарик в квартиру подбросила, под ванну, чтобы я побыстрее на тот свет отправилась. А теперь я завещание переписываю, и пусть моя квартира пойдет Президенту Российской Федерации.
— Ему-то зачем? — ошарашенно поинтересовалась Мила.
— Не твоего ума дела, — ответила Снегурка.
А Дед Мороз шлепнул бумагу на стол и произнес своим собственным голосом:
— Вот вам, пожалуйста, новое завещание, по всем правилам науки и техники, с печатями и подписями.
— Я в суд подам, — не сдавалась Мила.
— Не советую, — предупредил Дед Мороз.
— В психушку загребут, — пояснила Снегурка.
— А то и в тюрягу. Когда проверят там под ванной насчет ртути.
— Не докажут.
— В крысу ее, что ли, превратить? — подумал вслух Дед Мороз.
Мила посмотрела в его дикий черный глаз и поняла, что ряженый (да какой он ряженый!) ничуть не шутит.
Она подняла руку, чтобы перекреститься, но Дед Мороз рявкнул:
— Брысь!
Мила взвизгнула, заметалась, бросилась в прихожую.
Неторопливо вступила в прихожую Снегурка. Неторопливо отворила дверь.
Крыса метнулась из прихожей в открывшуюся щель.
За родной дверью слышался голос. Там дочка говорила по телефону:
— Не знаю, где мать, выскочила куда-то. Вино есть. И хлеб есть. Давай уже приезжай.
У крысы в глазах стояли слезы.
Снегурка затянулась сигаретой и захлопнула дверь Анны Евгеньевны.
Серая крыса томилась под своей (бывшей своей!) дверью. Принюхивалась, прислушивалась. Она различала в квартире голоса, но зачем ей эти голоса, почему она так упорно торчит здесь и слушает, крыса не знала. Что-то ее туда притягивало и никак не хотело отпускать.
Лифт не работал, кто-то поднимался пешком, кто-то грузный. Медленные тяжелые шаги. Он поднимался в облаке сигаретного дыма. Этот приближающийся запах пугал крысу, ей хотелось бежать, но бежать она не могла, точно не владела собой.
Человек остановился на площадке восьмого этажа. Перевел дух, откашлялся. Докурил сигарету.
Окурок бросил на пол, придавил.
Он шагнул к двери и увидел под ней крысу.
Они молча смотрели друг на друга. Зверек и человек. Черные глаза и голубые.
Человек пнул крысу и угодил ей тяжелым ботинком в левый глаз. Она взвыла совсем по-человечески, рванула между его толстых ног к лестнице, и полетела вниз. Сын (это был ее сын!) ударил в дверь кулаком, хотя мог бы и вежливо позвонить, звонок работал исправно; вот только настроения не было звонить.
Дверь открыла сестра, уже поплывшая от вина, подобревшая, бросилась его обнимать. Но он вывернулся, шагнул в прихожую:
— Пакет. Чего смотришь? Возьми. Я водки прикупил, а то, небось, уже вылакали.
Через пару часов к ним забарабанил в дверь мужик с нижнего этажа, сказал, что их мать лежит там мертвая и что левый глаз у нее вытек. Вызвали милицию, дали показания, дождались, когда увезут тело.
Новый год уже наступил.