ПОСЛЕДНЯЯ ЭЛЕКТРИЧКА
В самой поздней, самой опасной электричке во втором вагоне от хвоста ехала девочка Таня и читала толстую книгу по математике. Читала, выписывала в блокнот определения, доказательства теорем, решала предложенные в конце глав задачи. Готовилась к первой своей сессии. Год был тысяча девятьсот восемьдесят второй.
На станции Тайнинская вошел высокий статный мужчина, весь заснеженный. В тамбуре он отряхнулся от снега и только после этого вступил в вагон и почувствовал тепло. Да, топили жарко.
Мужчина направился по проходу, выбирая себе место. А мест имелось предостаточно, можно было прекрасно устроиться одному в отделении, но мужчина уселся прямо напротив Тани. При этом вежливо спросил:
— Простите, вы не против?
Таня взглянула не него и так же вежливо ответила:
— Пожалуйста.
Мужчина не вызвал у нее ни малейшего, скажем так, сомнения. Лицо у него было правильное, приятное, гладко выбритое, румяное с мороза. Он снял ушанку, положил на сиденье и принялся следить за Таниной ручкой, точнее, за теми словами и знаками, которые ручка выводила. Видел он их со своего места вверх ногами. Наблюдал и улыбался, но не широко, а слегка; таинственно, как Джоконда. Наблюдал, наблюдал и произнес:
— Простите. Могу ли я вмешаться в ваше решение? Да? Спасибо. Выбранный вами путь ведет в тупик. Позволите объяснить?
Таня позволила, и незнакомец доходчиво растолковал ей ошибочность пути, подсказал верную, так выразимся, траекторию движения, напомнил нужную формулу, и, следуя его волшебным подсказкам, Таня добралась до искомого решения.
Незнакомец спросил, где Таня учится (в педагогическом), на каком факультете (физико-математический). Узнал ее имя, назвал свое (Александр). Голос у него был низкий, многие женщины такие голоса любят, Таня оказалась из их числа. Ей, конечно, тоже захотелось узнать, кто он, кем работает и где, да и многое другое, включая возраст и семейное положение. Умеющий таинственно улыбаться Александр сказал, что работает в секретном НИИ, окончил МГУ, защитил диссертацию, пишет докторскую. Лет ему было всего ничего — тридцать, хотя, конечно, Тане казалось, что это возраст серьезный, начало увядания. Но Александр увядать не собирался. Про секретные свои занятия в научно-исследовательском институте он (вероятно, не имея на то права) сказал, что они касаются связи, уверял, что лет через десять телефоны станут переносными, карманными, а лет через двести и вовсе перестанут быть нужны.
— Но до этого мы не доживем.
(Как же он ошибался — заметим в скобках.)
В разговоре выяснилось, что выходить им на одной станции (сорок километров от Москвы, час пути на электричке), идти в одну сторону.
Александр оставил свою шапку и отправился в тамбур курить. Таня принялась читать следующую главу, но сосредоточиться не могла; посмотрела на шапку, наклонилась и зачем-то дотронулась до нее. И тут же отстранилась. Ей почудилось, что шапка — живая часть Александра; значит, он сейчас — через шапку — почувствовал Танино прикосновение.
Машинист объявил следующую станцию. Александр не возвращался. Таня спрятала в сумку книгу, блокнот, ручку. Поднялась. Сумку закинула на плечо. Подумала и решилась — захватила с собой шапку. В полутемном тамбуре увидела стоящего с сигаретой Александра. В тусклом свете его лицо казалось бескровным. Поезд приближался к станции.
Они вышли на занесенную снегом платформу.
Александр шагал осторожно, стараясь не зачерпнуть ботинками снег, но снег все-таки попадал, Александр наклонялся, выскребал его из ботинок (из промежутка между ногой и задником), но снег проваливался внутрь, таял, холодил. Таня терпеливо ждала Александра, он обещал проводить ее до самого дома, и ей хотелось, чтобы он ее проводил и чтобы это провожание длилось подольше, а снег ее не беспокоил, она была в сапогах с высоким голенищем, поверх узких джинсов.
Дорога им предстояла такая: платформа, ступени, наземный переход (на той стороне остановка, по позднему времени безлюдная), аллея (по бокам старые липы; ах, как любила Таня сладкий запах липового цвета), двор, гаражи, еще один двор, а поперек этого двора — цель пути — новенькая башня, двенадцать этажей.
По дороге Таня выспрашивала Александра, как это так может быть, что в будущем и телефоны не понадобятся. Тем более карманные, которые можно носить с собой (как обещал Александр), звонить откуда угодно и кому угодно (хотя бы из той же электрички домой маме: не волнуйся, уже еду, скоро буду). Вот это, действительно, фантастика, ничего лучше и придумать нельзя.
— Забросим телефоны и вновь перейдем на письма и телеграммы?
— Письма и телеграммы бессмертны, но дело не в них, дело в нас, в наших способностях, о которых мы знать не хотим. Мы сами по себе уникальные живые приборы связи. Мыслящие. Хотя бы время от времени. Вот, к примеру, я. Когда сдавал вступительную математику, письменную, чувствовал, что вот сейчас, сей миг, проверяют и довольны мной. Ошибок нет, решение нестандартное. Я никого не знал из проверяющих, я был от них далеко, но я чувствовал, что происходит что-то очень хорошее. Сладкую радость. А иногда чувствуешь тревогу.
— Да, — согласилась Таня, — у меня была тревога, когда Юрка, это мой младший брат, провалился под лед, хорошо, что один взрослый подполз, ремень с себя забросил, Юрка за ремень схватился и выполз. А я сидела в школе. И такая на меня нашла чернота, ничего не слышала вокруг, ничего не видела, хорошо, что не вызвали, это химия была, я по ней так себе. А потом ничего, отпустило.
(Заметим в скобках, что Танюшина мама ни малейшей тревоги за дочь в этот поздний час не чувствовала, выходит, не все люди вполне обладают свойством, так сказать, связи. С людьми, событиями или, может быть, чем-то еще. Или не желают слышать тревожных сигналов. Или же их эфир замусорен: телепередачами, сплетнями с соседкой, чтением шпионского романа, мыслями о предстоящем ремонте, да мало ли.)
Александр тем временем продолжал:
— В будущем люди преобразятся. До них дойдет наконец, что не только с помощью приборов можно видеть свет дальней звезды, но и собственными, преображенными глазами. И слышать собеседника за тысячу километров тоже можно непосредственно, безо всяких телефонных трубок. Не ушами, а чем-то в нашей голове. Чем-то, что, несомненно, у нас у каждого имеется, хотя и в зачаточном состоянии. Люди разовьют свои способности и станут как боги.
Это «как боги» Тане очень запомнилось.
За разговором добрались до Таниного подъезда.
— А вы знаете, что и я здесь живу, — весело сказал Александр.
— Не может быть.
— Может. Это называется — судьба. Вы на каком этаже?
— На восьмом.
— А я на двенадцатом.
— Я вас никогда прежде не видела.
— И я вас никогда прежде не видел.
(Вероятно, вы уже догадались, что Александр не жил на двенадцатом этаже. И ни на каком другом этаже этого большого дома он не жил. Врал вдохновенно.)
— Прошу, — воскликнул Александр. И отворил перед Таней дверь.
Вошел за ней в подъезд. Постучал ногами в пол, чтобы сбить снег. Тане понравилась эта его аккуратность. Чувствовала ли она тревогу? Да, может быть, как-то подспудно. Но тревогу заглушал интерес к Александру.
Александр нажал на кнопку вызова лифта. Кнопка засветилась красным светом. Лифт спустился, отворил двери.
Маленькая кабина, тесная. Они вошли в нее. Александр нажал на восьмой этаж, лифт начал подниматься, Александр нажал кнопку «стоп». Таня не беспокоилась. Она думала, что сейчас он ее поцелует, ждала этого.
Он положил руки ей на плечи, приблизил свое лицо к ее лицу. Почти вплотную. Прошептал:
— А с мертвыми у меня связь прочнее, чем с живыми. Мертвые со мной говорят, стоит лишь пожелать.
Он сжал ей горло. Всем большим телом навалился на нее. Таня захрипела. Поняла: всё, конец.
В тот же миг ей светло стало, просторно, — какие-то люди оторвали руки Александра от ее горла. Какие-то прекрасные, удивительные, совершенные люди. Может быть, ангелы?
Кто бы мог подумать. Она умерла, и она осталась жива. Умерла там, в своем времени. А воскресла где?
Ей объяснили, что в будущем. В том далеком (недостижимом) будущем, о котором и рассказывал ей убийца. Который тоже воскрес вместе с ней. Хотя умер (если верить объяснениям существ, которых Таня прозвала ангелами) значительно позже Тани. Прожил долгую жизнь, стал известным ученым, оставаясь при этом убийцей. Но ни разу ни на секунду не попал под подозрение. Так уж ему повезло. Но воскрес он не почтенным ученым старцем, а Таниным душителем тридцати неполных лет. Так что как бы и не жил дальше.
Как это так может быть, Таня не понимала.
Попробуем рассказать, что и как стало с нашими героями дальше.
В первую очередь обратимся к Таниному дневнику. Ангелы попросили Таню его вести. Просьбу она исполнила, но записи вела нерегулярно, даты не ставила. Как будто твердо решила, что времени больше нет. Но писала она не в пустоту; обращалась к своей лучшей подруге Клаве. Из две тысячи двести двадцать пятого в тысяча девятьсот восемьдесят второй год. Так что это были скорее письма, чем дневник.
Итак:
Запись 1
Скучаю я здесь одна. Все ко мне добры, но где они и где я. Вернее, кто они и кто я.
Если у тебя нет способностей, то, сколько ни парься, чемпионом мира не станешь; ни по шахматам, ни по бегу, ни по чему. И связи с другими людьми у тебя не будет, если способности близки к нулю. Это ведь надо уметь — настроиться на нужного человека или на нужное событие, неважно, где и когда оно происходит, происходило или произойдет. Это как зрение. Хоть из штанов выпрыгни, не сможешь видеть в инфракрасном излучении. Только с помощью приборов.
Люди, которых я приняла за ангелов, давно перестали быть тем, кем их задумал бог. Или эволюция. Хотя нет. С эволюцией как раз все в порядке. Человек сам себя преобразует, вмешивается в свою природу, делает себя всевидящим и всеслышащим. Развивается.
Не представляю, как они видят (жутко подробно, четко), их мир совсем другой, чем мой, я за ними не поспеваю, я для них вроде бедного ребенка-инвалида, которого все жалеют. Они чуткие. Во всех смыслах. Я для них прозрачна. Они для меня непроницаемы. Мне от этого дурно.
Запись 2
Мне только с одним человеком здесь нормально, с моим убийцей.
Да, Клавочка. Ты-то ведь далеко, а можно сказать — нигде.
Я его навещаю в тюрьме (не каземат с вертухаями, уж поверь, но изоляция полная). Только я и могу его навещать, потому что мне пошли навстречу. Мне — не ему. Телик у него там имеется (чтобы не свихнулся). Экран совсем плоский, прозрачный, реагирует на голос, на мысли. Никаких кнопок, проводов.
Здесь все и везде реагирует на голос, на мысли. Машины, дома. Тюрьма тоже дом, только без окон и дверей. Но когда я подхожу, дверь появляется. Открывается сама собой и закрывается сама собой. Александр говорит, что тюрьма ведет себя подло: лишь только он соблазнится какой-нибудь девушкой (воображаемой или увиденной в телике), начнет представлять, как ее убивает (присваивать себе, — так он это называет), в тот же миг тюрьма гасит свет и оставляет Александра в полной тьме.
— Кажется, вот ты и умер. Мучаешься. Засыпаешь. Видишь сны. И тюряга видит твои сны.
Так он говорит. И я ему верю, мой дом тоже видит мои сны, не сомневаюсь.
Мы сидим за кофе. Стол, стулья. Все удобно, чисто, вкусно. Пирожные. Не знаю, как описать. Что-то нежно-клубничное. А вообще, здесь у еды вкус какой пожелаешь. И вид тоже какой пожелаешь.
Пьем кофе. Я с пирожными, Александр с сигаретой. (Он говорит, что сигарета у него вместо пирожного.) Разговариваем. Обо всякой ерунде, если честно. О мороженом. Я любила шоколадную лакомку, зимой и летом. Двадцать восемь копеек все удовольствие.
Александр любил пломбир в кафе. Чтобы такая металлическая вазочка, а в ней шарики мороженого и варенье из черной рябины, в нем — горчинка. Александр говорит: оттенок. В том смысле, что оттеняет сладость.
Шампанское в бокале. Вечер. Девушка напротив. Не та, которую он убьет, а та, на которой он собирается жениться. Его девушка. Она беременна. От него.
С ума сойти. Но я не схожу.
Он говорит, что тюрьма угощала его таким мороженым (мороженым из его памяти).
— Но девушку мою не соизволила тут воспроизвести. Не говоря уже об Огородном проезде, на котором это мое кафе и находилось. Я бы съел мороженое, выпил шампанское, вышел бы со своей девушкой на улицу, а там тополя растут, Останкинская башня видна, электричку слышно.
Он рассказывает мне о Москве, какие там улицы и переулки, где Москва-река, а где Яуза. Кажется, что вся Москва у него в кармане. Включая его комнату на проспекте Мира. А я Москву не полюбила, беспокойный город. Мне у нас в поселке приятнее. Трава растет. Машин мало. Все друг друга знают.
Александр говорит, что в будущем (не в том, дальнем, где мы оказались, а на две сотни лет поближе, в две тысячи двадцать пятом примерно году) мой поселок переменится, машин нахлынет тьма, траву начнут вырубать под корень (идиоты!), соседи друг друга перестанут узнавать, потому что почти все (кроме стариков) временные. Снимут квартиру, поживут, уедут. Александр говорит: вся ваша милая провинциальность сойдет на нет.
Он это все знает, потому что смотрит фильмы и сериалы из того времени, и всякие ток-шоу (телепередачи, где все друг с другом говорят, пока не подерутся). Еще он читает статьи и болтовню в интернете. Ты, Клава, прекрасно до этого интернета доживешь, поэтому даже не буду стараться объяснять. Он и про себя читает; какие он открытия совершил да премии получил, да звания. Гордится собой.
Запись 3
Тебе, наверное, интересно, с чего это мы вдруг воскресли, да не где-нибудь, а в две тысячи двести двадцать пятом году. На два века с половиною вперед забежали.
Как я уже тебе писала, никто не подозревал, что Александр был маньяком. Его все знали как ученого. И в будущем тоже. Какие-то важные открытия он сделал. А еще он вел дневник, описывал свои предчувствия и потом честно признавался на полях, сбылось — не сбылось. И многое сбывалось. К примеру: через год обвалится железнодорожный мост над такой-то станцией. И правда. Обвалился. Хотя вроде бы стоял прочно. Или какая-нибудь ерунда: найду ключи пятого апреля такого-то года. И нашел. Правда, непонятно, от чего ключи. Он их таскал с собою. Вроде как на счастье. И сейчас они вместе с ним. Вместе с ним воскресли. И вместе с его шапкой. И прочей одеждой. А не то чтобы мы голыми сюда заявились, не подумай.
Способность предчувствовать у него обострялась после очередного убийства. Например, после моего убийства он написал в дневнике, что воскреснет и увидит далекое будущее. Что и произошло. А как произошло, почему, я тебе попробую завтра объяснить. Сегодня устала.
Запись 4
Здесь есть один историк науки, он писал об Александре диссертацию. У них это сейчас иначе называется, но суть та же. Этот историк — он, как все они, вроде ангела. Красивый, высокий, быстрый, предупредительный, ко мне — в особенности, потому что чувствует себя передо мной виноватым, хотя ни в чем, конечно, не виноват.
Александр был его герой. В смысле — герой его исследования, и о своем герое он знал тьму всего, но только не про убийства. Даже в голову ему не приходило, что его герой — маньяк. Хотя они тут проницательные до невозможности. Но вот не проник. Как будто Александр ослепил его своей ученостью. Но это можно объяснить. Александр был маньяком иногда, время от времени, а в основном не был. То есть его темная сторона редко проявлялась.
Это я сериалов пересмотрела. Они много про маньяков сняли, в начале двадцать первого века. «Декстер», например. Наверное, ты, Клава тоже его смотрела. Вот бы мы с тобой потрепались на эту тему. У меня поначалу была одна идея — заказать твою точную копию. Они бы сделали по моим воспоминаниям, запросто, не хуже, чем в «Черном зеркале». Была бы Клава Два. Точь-в-точь Клава Один. Настоящая подруга. Но потом я раздумала. Не хочу таких соблазнов.
Завтра допишу про воскресение. Сегодня хочу к морю. Машина переместит меня по воздуху.
Запись 5
Историк сказал, что я могу звать его Сережей. Его, конечно, зовут иначе, но мне трудно произнести. Мне даже расслышать трудно. Какие-то странные звуки. Мы с ним разговариваем по-русски, он русский прекрасно знает. Я даже акцента не слышу. Московский выговор: тиатр. Как-то так. Он говорит, что кто-то из его предков, и в самом деле, из Москвы.
Сережа рассказал, что наше воскрешение произошло нечаянно. Никто не ожидал.
Он преподает в университете, читает лекции по истории науки двадцатого века и ведет семинары — рассказывает про нашего прекрасного Александра. И вот Сереже с его студентами взбрело на ум собраться и, так скажем, подключиться к тому дню, а точнее вечеру, когда Александр напророчил свое воскресение. Подключиться — это примерно как вызвать духов в девятнадцатом веке. Тогда желающие садились в кружок, держались за руки или еще как-то, вызывали духов покойных, задавали вопросы, а духи отвечали. Стук-стук. Стук-стук. Здесь давно не девятнадцатый век, способности у людей сумасшедшие, так что да, могут сесть в кружок, настроиться на одну волну и увидеть воочию то, что два века (с большим таким хвостиком) назад было.
Так они и сделали. Сели в кружок, настроились (они вместе усиливают способности друг друга) и увидели нашу зиму, электричку, меня с учебником, Александра с шапкой. Услышали весь наш разговор, посмотрели, как мы сошли с поезда, как шагали по платформе и дальше — мимо остановки, дворами, к нашему подъезду.
Они насторожились, когда Александр мне сказал, что живет в этом же доме. Они прекрасно знали, что у него комната в Москве, а на поздней электричке он ехал на дачу к знакомым, в Загорск. Ехал, ехал да не доехал. Прилепился ко мне.
Они почувствовали, что Александр настроен странно. Что-то с ним не так. Насторожились, конечно. А мы тем временем вошли в подъезд, затем в лифт, начали подниматься, и Александр нажал «стоп». А когда он стал меня душить, они все так за меня испугались, так захотели меня спасти, что воскресили. Нас обоих. Первый случай в истории. Может, единственный. Хотя говорят, что однажды (в 2007 вроде бы году) девчонки-подружки смотрели сериал «Доктор Хаус» и так переживали за этого психа (недавно посмотрела, знаю), что воскресили его прямо у себя в комнате. Правда, не совсем прочно. Как они уверяют, он был такой полупрозрачный, смотрел на них с ужасом и через миг растаял. Может, врут.
Запись 6
Жаловаться мне не на что. Живу я здесь, Клава, прекрасно.
Дом. Ты уже поняла, что он типа мыслящий. Все сам делает, хозяева ни о чем не волнуются, ни о грязном белье, ни о счетах. Помнишь, мы с тобой Брэдбери читали? У него в одном рассказе про будущее тоже был умный дом. Бедняга остался один, без хозяев, и его существование стало бессмысленным. Он готовил никому не нужный завтрак, мыл никому не нужную посуду. Как будто свихнулся.
Мой дом не такой слабак. Он если что — не свихнется. Перестроится.
Следит, что я ем. Говорит: слишком много сладкого. Я иногда его слушаюсь, иногда нет. Он мой друг. Плюс машина. К морю тогда меня доставила. И не просто к морю, а как я хотела. Чтобы древний город, народу мало, не жарко, но купаться можно. Машина поинтересовалась, как я отношусь к каменистому берегу, я сказала, что нормально, и она меня доставила в Хорватию, хотя сейчас она как-то иначе называется. Границ здесь никаких нет, все слишком друг друга чувствуют, чтобы границы городить. Но если хотят побыть в одиночестве, закрыться, никто ломиться не станет. Удивительные существа. Я даже рассмотреть их как следует не умею, они все время как-то мерцают. Я у них тут как мелкое домашнее животное. Кормят. Жалеют, наверное.
А море было прекрасное. Прохладное, прозрачное. Поднималась в город. Собор, мощеная площадь, кафе. Села за столик, пила кофе, никто не лез.
Запись 7
Александр поддался уговорам. Согласился на преображение. Во-первых, его избавят от темной стороны. Раз и навсегда. Во-вторых, он станет тоже всевидящим, и всеслышащим, и всепонимащим. Короче — ангелом. Будет как они. Как все.
Наверное, я бы тоже согласилась, если бы жила в тюрьме, которая даже помечтать об убийстве не дает, сразу вырубает свет. (Какая я тоже всепонимающая. Ха-ха.) Так что уже завтра я не смогу его навещать, потому что его не будет, а будет кто-то совсем другой. И тюрьма тоже исчезнет. Или преобразуется в какой-нибудь отель. Это они тут запросто. А мне не с кем будет поболтать о моем прежнем мире. Можно, конечно, поговорить с домом, он все мое знает, но в моем времени он не был. Знать-то знает, но жить не жил.
Запись 8
Я никуда не выхожу из дома. Бог его знает сколько времени. Месяц, год, сто лет. Хотя на сто лет мой организм не рассчитан. Просился навестить обновленный Александр, но я запретила. Хотя он ведь по-прежнему помнит белые шарики мороженого в металлической вазочке, и свою беременную девушку, и тополя на Огородном проезде, и Останкинскую телебашню. Хотя мне кажется, что не по-прежнему; ничего «по-прежнему» для него уже быть не может.
Меня навещает Сережа. Его я допускаю.
Да, Клава, на самом деле я их различаю. Они, конечно, все мерцают, но каждый на свой лад. Когда присматриваешься — понимаешь. Раньше я не присматривалась. Я боялась на них подолгу смотреть, а теперь мне все равно.
Сережа рассказал, что ребенком не хотел взрослеть. Примерно как мальчик из фильма «Жестяной барабан» (я недавно посмотрела). Очень примерно. Там все-таки фашисты рвались к власти (и дорвались). У них здесь фашисты немыслимы. И тем не менее.
Сережа говорит: это страх смерти. Взрослеть — приближаться к ней.
Они не бессмертны, Клава. Они почти бессмертны, — способны на обновление. Но если Солнце погаснет, то ангелы погибнут. А может быть, у них есть в запасе прекрасные планеты, куда они могут мигом перебраться в случае катастрофы. Но от всего не убежишь. Когда Вселенная схлопнется, все погибнут. Хотя ангелы говорят, что не схлопнется. Но мало ли. Невиданная эпидемия. Жестокие и безжалостные инопланетяне. Смерть существует и для ангелов. Каждый это знает, я уверена.
В общем, Сережа не хотел взрослеть. Точка.
Его сверстники взрослели, находили дело себе по душе, заводили (или не заводили) свои семьи, становились кем-то другим, Сережа оставался сам собой, сам по себе. Остановился во времени. Если бы это было в его власти, он бы остановил весь мир. Чтобы ничего в нем не менялось. Не по мелочам — по сути. Хотя, неверное, перемены по мелочам постепенно накапливаются, накапливаются и обрушиваются. И меняется суть.
Сережа влюбился в девочку и захотел взрослеть вместе с ней. Рванул следом. Можно сказать — выздоровел.
Когда Сережа ушел, я попросила дом не лезть мне в голову, посидела в ночной тишине, подумала и поняла, что Сережа говорил не о себе — обо мне. Это я не хочу (боюсь) взрослеть (меняться). Жаль, что я ни в кого не влюблена.
Ночь. Окна были отворены. Я слышала, как яблоки падают в саду.
Да, я боялась смерти. Потому что преображение и есть смерть. Я стану другой. Стану как они. Смогу кого-нибудь из них полюбить. Смогу расслышать их голоса. Смогу разглядеть подробности их мира. Выберу дело по душе. История материальной культуры двадцатого века. Звучит прекрасно.
Я решилась, Клава. Завтра все случится. Но в эту ночь я еще с тобой.