Глава 4. Анджей
Я встала около трёх ночи. Все спали, я оделась, никого не потревожила, захватила телефон, карточку и вышла. Лифт вызывать не стала, спустилась по лестнице. Бар был закрыт, но за одним из столиков сидел мужчина, он пил кофе и курил, хотя курить в отеле запрещалось. Отель находился далеко от больших дорог, в предгорьях, в окружении сосен и елей. Я вышла наружу. Чудесный осенний воздух, тишина. Куртку я надеть не подумала, так что быстро замёрзла и вернулась в отель.
Мужчина стоял за стойкой и варил кофе, тонкая коричневая струйка стекала в белую чашку, сигарета дымилась на блюдце. Я спросила, не мог бы он и мне сварить кофе. Он ответил: всё для вас. Я спросила по-английски, он ответил по-русски.
Поставил чашку с только что приготовленным кофе на стойку и сказал мне:
— Прошу.
Я поблагодарила, протянула карточку расплатиться, но он сказал, что угощает меня.
— Спасибо.
Я устроилась за столик у окна.
Он затянулся, отложил сигарету, сварил и себе кофе. Взял чашку, вышел из-за стойки, приблизился ко мне и спросил, не буду ли я возражать против его компании.
— Не буду.
Он сел напротив меня.
— Вообще-то, я здесь не работаю, в этом баре. Я турист, как и вы. Не смотрите на меня так, мы просто выпьем кофе, я всё уберу, деньги оставлю. Не бог весть какое преступление сварить себе кофе, а тем более угостить даму. Вы из Москвы?
— Почти.
— И я почти. Надо же, какое совпадение. Хотя, наверное, у нас разные "почти". Расскажите про своё.
— Живу в области, работаю в Москве.
— Ясно. Благодарю. Моё "почти" заключается в том, что я живу в Москве, а скучаю по Варшаве.
— Вы поляк? Это объясняет ваш милый, едва уловимый, акцент. А что вы делаете в Москве?
— Живу, работаю.
— Не барменом, я надеюсь.
— Не так уж плохо работать барменом, но я рад, что оправдал ваши надежды. Теперь вы должны спросить меня, кем я работаю. Не спрашивайте, я и так скажу: пишу программы. Ваша очередь признаваться.
— Пишу рассказы.
— И это приносит доход?
— Я ещё сценарии пишу. Иногда удаётся продать.
— О. Тогда я вам пригожусь. У меня есть прекрасная история для кино или для рассказа. Я слышал её от своего деда, он уверял, что это чистая правда, почему бы и нет, мир велик, у бога всего много, я знаю, что ничего не знаю, и так далее, и тому подобное. Будете слушать?
Я спросила его имя (Вацлав), сказала своё, сказала, что готова его слушать. Он мне понравился. Голос его был мне приятен. И говорил Вацлав хорошо, складно.
— Остановите меня, если наскучит.
Я его не останавливала.
Вот история Вацлава в моём пересказе. Точнее, история его деда Збышека в моём пересказе пересказа Вацлава. Излагаю от первого лица, то есть от имени Збышека. Так мне удобнее.
Это произошло в 1915 году, в начале августа, вскоре после боя, недалеко от нашей деревни, мне тогда было десять лет. Я отправился на место сражения, надеялся подобрать винтовку, звал с собой брата, его звали Ежи. Но Ежи был послушный мальчик (взрослые запрещали без спросу и без дела отлучаться из деревни), к тому же боялся покойников и раненых, вида крови и вида смерти, а я ничего не боялся, так мне казалось, грезил об оружии. Ещё мне хотелось узнать запах газа, почувствовать, как он пахнет. Атака была газовая. Все этого газа боялись, боялись, что ветер его принесёт к нам, закрывали окна, закрывали лица платками, а меня разбирало любопытство.
Я сбежал из дома ранним утром. Шёл по дороге, по обочине. Никакого неприятного запаха я не чувствовал. Пахло летом, травой. Я услышал, что кто-то едет за мной и посторонился. Проехала телега. Лошадью правила травница Уля, она жила не в деревне, а сама по себе, где — никто в точности не знал, даже родная мать, сёстры и братья, к ним она и приезжала на своей телеге время от времени. К ним в дом тогда приходили люди, просили Улю помочь от какого-нибудь недуга или сглаза, потому что верили в неё больше, чем в докторов, тем более что их в нашей деревне не бывало, за ними надо было ехать в город, а помогут или нет — неизвестно, так что почему бы не обратиться к Уле, она никому не отказывала: и настои давала, и мази, и заговоры говорила над больными. У моего послушного брата перестала болеть голова после её нашёптываний, что правда, то правда, потому я и относился к Уле с почтением и с опаской. Вдруг обидится и порчу нашлёт.
Телега прокатила, я отправился дальше.
Дорога вела то вверх, то вниз, то вбок, то вновь вверх. И вот с возвышения я увидел, что телега стоит, а Уля медленно шагает по полю, приближается к лежащему ничком русскому солдату, переваливает его на спину, становится на колени, смотрит ему в лицо. Я решил подобраться поближе; а что, поле общее. Почти наверняка она знала, что я иду, но виду не подавала.
Я обнаглел и подступил совсем близко, встал возле неё и мёртвого солдата. Она всё смотрела на его лицо, серое, грязное, с засохшей вокруг рта кровью; глаза открыты. Уля наклонилась и поцеловала солдата в губы. Выпрямилась, но с колен не встала. Ресницы солдата дрогнули, он весь как-то дрогнул, вздохнул. Его доселе пустые глаза смотрели осмысленно. Смотрели на Улю. Она сказала "вставай". Сказала по-польски. То есть он услышал "вставач". Наверное, понял. Или не понял, но всё-таки начал приподниматься. Уля подхватила его под руку и повела к телеге.
Я потом спрашивал себя: что я видел? И отвечал: солдат воскрес.
Она помогла ему забраться в телегу, забралась сама, взяла вожжи, чмокнула губами, и лошадь пошла, телега покатила. И вдруг они все исчезли: телега, лошадь, солдат, Уля. Как не было. Я бросился к месту исчезновения (несколько шагов). Вот следы колёс. А вот их уже нет. Пшик.
Я хотел поискать винтовку, но появились солдаты (похоронная команда), и я вернулся в деревню. Домой не пошёл, хотя мать меня видела, крикнула с крыльца: "Ты куда?"
Действительно, куда?
Так, мотался. Домой вернулся поздно, мать дала мне ломоть хлеба, политый подсолнечным маслом и посыпанный крупной солью, это вещь, я вам скажу, никаких пирожных даром не надо. Есть я отказался, хотя у меня живот к спине присох, сказал, что болит голова, она дала мне какой-то горький отвар, я выпил, ничего страшного со мной не случилось, матери я сказал, что голова всё равно болит, сейчас разорвётся, вдруг Уля поможет, как брату помогла. Мать потрогала мой лоб, посмотрела в глаза и велела ложиться.
Через три дня Уля приехала к своим, мать сбегала к ним, попросила Улю помочь. Я всё это время упорно сказывался больным, еду ел, пил этот чёртов отвар, хотя боялся, что он сотворит со мной какую-нибудь беду, окривею, к примеру, из-за него. Но Бог миловал.
Уля явилась. Она велела всем выйти из комнаты, села на край моей кровати и сказала:
— Голова у тебя не болит, но может и заболеть. Хочешь?
— Не хочу. Я другое хочу. Скажи, куда вы тогда с тем солдатом подевались?
— Домой поехали.
— К тебе?
Она не отвечала. Смотрела на меня и улыбалась. Она изменилась, смягчилась. Потому и разговаривала со мной. Точнее, позволяла мне с собой разговаривать.
— Я тоже хочу к тебе.
— Нельзя.
— А почему?
— Потому. Скажешь матери, что у тебя всё прошло, и больше таких фокусов не выкидывай, а то и вправду заболеешь.
— Не уходи. Место, где ты живёшь, как ты его находишь? Где вход?
— Там же, где и выход.
— Я серьёзно.
— Не знаю, у меня нет ответа. Я просто вижу этот дом. Вижу это место. Вижу и вхожу в него. А ты не видишь, для тебя его нет. Почему вижу, не знаю. Такой дар. Вот твоя мать грустные песни поёт, грустные, даже когда они весёлые, — тоже дар. Каждому своё.
— А что там в этом месте?
— Дом. Сарай. Колодец. Сосна растёт. Яблоня растёт. Вишня. Собака там у меня живёт. Я её спасла от злых мальчишек. Куры в траве копошатся.
— А если я сяду с тобой в телегу, когда ты к себе поедешь, я тоже вместе с тобой, телегой и лошадью туда попаду?
— Ну, этого мы никогда не узнаем, потому что никогда я тебя туда с собой не возьму — ни на телеге, ни пешком.
— Почему?
— Нечего тебе там делать, вот и всё.
Поднялась и ушла. Попросила у моей матери за труды махорки и каравай хлеба.
Я видел, как она уезжает на своей телеге. Смотрел вслед. Мне обидно было, что вот караваю и махорке туда можно, а мне нет.
Мать подошла ко мни и сказала:
— Кто-то у нашей Ули появился.
— Потому что махорку попросила?
— Потому что светится.
Я ходил и ходил на то место, где они тогда исчезли, стоял там подолгу. Чего ждал? Наверное, хотел увидеть, как Уля появится из ничего. Ушла в ничего и появится из ничего. Но ждал я напрасно.
Уже и август исчез в никуда, и пришёл из никуда сентябрь, а я всё не забывал это место, навещал. Поднимался на возвышенность, смотрел сверху, потом спускался. И вот однажды утром я поднялся, посмотрел и увидел внизу русского солдата. Иван лежал неподвижно, в точности, как лежал тогда, только Ули рядом с ним не было, и никого не было.
Я спустился, подошёл, перевалил его на спину, как Уля тогда.
Лицо серое, кровь вокруг рта запеклась, глаза открыты, мёртвые глаза, а какие они ещё могут быть у покойника? Я сидел перед ним на коленях, потрясённый. И вдруг увидел, как Уля появилась из ничего.
Она подошла ко мне. Или, может быть, вернее сказать, к нам. Встала на колени рядом со мной.
— Почему? — спросил я.
Она молчала. Я думал, она не ответит, но она ответила:
— Я предупреждала его, что, если выйдет за ограду, тотчас умрёт. Поначалу ему хорошо было у меня, он любил меня смешить, любил меня целовать, обнимать, спать со мной, любил работать: колоть дрова, чинить крышу, задавать корм лошади. Но вот пришла осень, и он заскучал. Не слышал моего смеха, смотрел на меня и не видел. Он принялся вырезать кораблики из сосновой коры, приделывал к ним мачты из палочек и оставлял на земле в траве, или на тропинке, или на картофельном поле. Как будто земля — океан. Я думала, что океан, но Иван сказал, что земля — это земля, а его кораблики — это могилы, в них лежат крохотные человечки: мужчины, женщины, дети, старики, все без рук, без ног, без глаз. Он подходил к ограде и смотрел за неё, и я уже знала, что скоро он отворит калитку и уйдёт. Он вышел и вновь стал мёртвым, а живым он мог быть только у меня.
Она замолчала, я сидел тихо, я думал, что она забыла обо мне, а может быть, и о себе тоже.
— Беги домой, Збышек.
— А ты?
— И я. Попрощаюсь с ним и домой.
Я дошёл до возвышения, поднялся, обернулся. Она всё ещё стояла возле него на коленях. Дальше я смотреть на стал.
В апреле Уля вернулась в родительский дом, люди говорили, что она вот-вот родит, что рожать боится, потому и явилась к матери, от страха. Ещё говорили, что живот у неё большой и что родит она мальчика, такого же необыкновенного, как она. Уля и в самом деле родила мальчика, необыкновенного урода, на месте лица у него был противогаз.
Жутко было смотреть на младенца в маске со стеклянными окулярами на месте или вместо глаз с трубкой на месте или вместо носа. Он не кричал, не плакал, не ел и не пил, ведь рта у него не было. Не ел, не пил, не умирал. Что его питало? Воздух? Свет?
Уля умерла родами, её похоронили за кладбищем, а младенца положили на материнскую могилу, креста на ней не поставили. Младенец лежал, не плакал, не кричал, не умирал. Мальчишки, все мои приятели, собрались его убивать, я принялся их уговаривать оставить его в покое, меня не слушали. Я первым подбежал к могиле, схватил младенца на руки, закричал: "Убивайте нас обоих!" Они стояли, вооружённые палками, камнями, один, самый яростный, был с топором. Мне чудилось, воздух пахнет кровью. Они бы бросились на нас, но подоспела моя мать. Она взяла у меня младенца. И пошла вместе с ним, мальчишки расступились. Я отправился за ней следом.
Они нас не преследовали. Они как будто устали от своей ярости, они её отпустили.
Мать назвала младенца Анджеем. Он рос себе. Не ел, не пил, ничего не произносил. Мать научила его объясняться жестами, которые сама изобретала. Я тоже выучился этим жестам. Я полюбил болтать при нём обо всякой всячине, о книжках, о погибшем на войне отце, про Улю ему рассказывал, про её заветное место. Не знаю, что он понимал. Рос он быстро, к лету стал почти с меня ростом, мать наряжала его в мои штаны и рубаху. Мне казалось, что этот уродец — мой брат, да он и был моим братом, а вот мой родной брат, Ежи, боялся Анджея, старался держаться от него подальше, при нём говорил, что уродец (иначе он его не называл) принесёт нам беду.
Из дома Анджею выходить запрещалось.
"Тебя там убьют, — говорила ему мать. — А я этого не переживу".
Да он и сам не стремился выходить. Не тянуло его за порог.
Любил разные механизмы. Однажды разобрал сломанные часы, собрал, и они пошли. Надо, наверное, сказать, что он их починил, но мне казалось, что он просто разобрал и собрал заново. Полюбил книжки, как и я, мать нам привозила их из города. Тоненькие книжки по сыщиков и путешественников.
Однажды у Ежи разболелся зуб, щека раздулась. Настойки, мази не помогали, пришлось матери везти брата в город, к врачу. Мы с Анджеем остались одни. Анджей читал, а я заскучал в доме, уж очень ласково светило за окнами солнце, и убежал на улицу. Мальчишки играли в догонялки, я присоединился (мы уже давно помирились).
Мы выбежали далеко в поле. Над нами летел самолёт. Летел он к деревне. Чей самолёт? Германский? Русский?
Он сбросил бомбу прямо на наш дом. Зачем, почему? Зачем сбрасывать бомбу на мирный дом? Может быть, в его сознании что-то помутилось, и ему что-то почудилось?
Анджей погиб, мы лишились дома, перебрались к родственникам в город. Вот и вся история. Я скучал по Анджею, а Ежи считал, что это он притянул на наш дом гибель.
Собеседник мой замолчал. Небо уже светлело за широким окном.
— Я тоже расскажу вам историю про человека в противогазе, — сказала я. — Правда, не настолько увлекательную.
И рассказала. Примерно так.
Нынешнее московское лето 2010 года было дымным. За городом, в нашем дачном посёлке, тоже пахло гарью. Дома, деревья, заборы, люди, птицы, да всё, не исключая звуков, чудилось миражом в сером, зыбком воздухе. В лес заходить не хотелось, страшно было заходить, вдруг он весь сейчас вспыхнет.
И вот, этим летом в посёлке появился новый дачник, мужчина лет, наверное, сорока с гаком. Он поселился в небольшом аккуратном домике, перед которым росли несколько яблонь. Ограждал участок не сплошной высокий забор, а низенький, сохранившийся ещё с советских времён, штакетник. Всё было ухожено и производило приятное впечатление. Я ходила мимо этого дома к автобусу и обратно много лет, наблюдала и цветение яблонь, и созревание яблок, иногда плодов бывало так много, что хозяева, семейная пара, выносили их в пакетах на обочину — бери, если хочешь. Хозяева состарились и решили перебраться в город, там у них имелась квартира. Дачу, видимо, продали. И вот в ней поселился в это дымное лето мужчина, лица которого никто не видел, лицо скрывал противогаз.
Противогаз не так чтобы очень уж сильно удивлял, мало ли, вдруг у человека проблемы с лёгкими, и дым ему совсем не переносим, вот и спасается в противогазе.
Как-то раз я оказалась за мужчиной в очереди в кассу, он и в магазине оставался в противогазе. Очередь продвигалась медленно. Вдруг какой-то ребёнок, мать несла его на руках, увидел противогаз на месте лица и раскричался, расплакался. Мать не могла его унять.
Человек снял свой противогаз и протянул малышу, тот потрогал его пальчиком. И потянулся к лицу мужчины.
— Нельзя, — сказала женщина ребёнку.
— Да пусть, — сказал мужчина.
Мальчик потрогал его лицо, самое обыкновенное.
Мы распрощались с моим собеседником, и я отправилась в номер, собираться в дорогу.