За Казанским вокзалом стоял дом, на первом этаже была квартира, в ней жил человек, он мог проводить пешком хоть до Читы, хоть до Владивостока. Мы не раз так с ним ходили, правда, всего лишь до Мурома, десять минут переулками и проходными дворами. Без проводника их никто бы не нашел. Они не существовали без него. Или существовали, но невидимо для обычных людей. Типа другого измерения, не знаю, я в этом не смыслю. Откуда-то мой отец знал адрес этого проводника.

Приезжали мы в Москву обыкновенно, на поезде, иногда в общем вагоне, в тесноте и духоте, шесть часов или больше. Если удавалось взять билеты в плацкартный вагон скорого поезда, то добирались быстрее и сидели свободно, проводница приносила чай, и мы его пили из тонких стаканов в красивых металлических подстаканниках. Нет вкуснее чая, чем в скором поезде. К чаю полагался сахар-рафинад в бумажных обертках.

Мы прибывали в Москву, спускались в метро и ехали до Проспекта Маркса (сейчас эта станция называется Охотный ряд), в кондитерский магазин на Пушкинской улице (которая сейчас тоже называется иначе). Отстояв очередь, набирали конфет, затем направлялись на улицу Горького (Тверская) и обедали в кафе напротив Центрального Телеграфа (так же отстояв очередь). Я помню рис и котлету, подливу (сейчас бы сказали соус) отец брать не разрешал, ему не нравился ее запах.
«Елисеевский», «Новоарбатский», «Диета» и прочие московские магазины, полные приезжего народа. Мы, как и все, стояли за колбасой, за сыром. Заходили в «Российские вина» за армянским коньяком. Под вечер, одуревшие от усталости, оглушенные громадным, многолюдным городом, спускались в метро и катили в переполненном вагоне на Комсомольскую площадь. Ужасно хотелось сесть, но свободных мест не было. Я смотрела в черное окно, в черную подземную ночь.
И вот, наконец, нагруженные тяжелеными сумками, мы выходим к Казанскому. На площади горят вечерние огни. Совсем скоро мы будем дома.

Огибали вокзал, заходили во двор. Отец скрывался в подъезде, мы ждали. Он появлялся с мужичком невысокого роста – проводником. Проводник шагал скоро, мы едва за ним поспевали. Отец, мать, я и брат Алеша. О нем-то я и веду рассказ.
В тот вечер в конце сладкого липового июня Алеша отстал от нас, засмотрелся на девочку в переулке, она сидела на скамейке и заплетала кукле косу. Алеша подошел к девочке и сел с ней рядом. Наверное, так оно и случилось. Мы не увидели. Не уследили. Спохватились поздно, через несколько минут, уже в Муроме.
Кто там задерживался, тот оставался навсегда. Проводник строго настрого предупреждал. Надо идти и не смотреть по сторонам, чтобы ничем не соблазниться, ни плачем ребенка, ни светом в окне, ни запахом еды, ни знакомым голосом. Все это морок.

Мать рыдала, отец молчал, проводник говорил, что хоть сто раз будем возвращаться, не найдем Алешу, потому что места эти, улицы и переулки, никогда не повторяются, каждый раз они другие.
В прошлое легче вернуться, чем туда, – так он объяснил. И ушел от нас в темноту.
Мать бросилась было за ним, но не нашла.

Студентка влюбилась в учителя. Он вел их мастерскую по кинодраматурги. Оля, так звали студентку, садилась на самое дальнее место, у стены. Впрочем, аудитория была небольшая, и Оля видела его глаза, темно-темно карие, яркие. Волосы седые, подстрижены ежиком, нос кривой, поврежден в бою (когда-то учитель занимался боксом). Она не сводила с него глаз, как будто хотела запомнить во всех мельчайших подробностях (подружка Наташка говорила: как будто ты хочешь его съесть). Но Оле было все равно, кто что говорит, кто что думает. Учитель относился к ней ровно, разговаривал вежливо, по делу. Иногда ей чудилась в его голосе (когда он к ней обращался) легкая насмешка. Это было ничего. Пусть.

Наташка предлагала съездить в одну подмосковную деревню, там жила бабка, она умела и зубы заговаривать, и порчу снимать, и от любовной тоски избавлять.

– Нет у меня тоски, – говорила Оля.
– Ты же плачешь по ночам в подушку. (Наташа пару раз просыпалась от Олиного всхлипа; они жили в одной комнате в общаге.)
– Это мне снилось, что он умер.

Оля говорила правду. Страшный сон мучил ее время от времени.
Наташка решила не слушать Олю, и отвезла подмосковной бабке фотографию, на которой была вся их мастерская (учитель и семь человек студентов). Бабка ушла с фотографией в сарай, Наташке велела сидеть на крыльце и ждать, а к сараю ни в коем случае не приближаться. Наташка терпела минут пять. Затем поднялась, спустилась с крыльца в сад, подобрала громадную, с желтым боком, антоновку. Съела. Кинула огрызок под смородиновый куст, спугнула кошку.

Сарай был небольшой, крыша покрыта толем, стены дощатые, потемнелые. Вела к нему протоптанная в траве тропинка. Наташка легкими шагами приблизилась к стене сарая, посмотрела на бегущего по доске муравья и заглянула в щель.
Разглядела огонек свечи, а более ничего. Вернулась к крыльцу и села ждать.

По тропинке за штакетником прошла белобрысая девочка и строго посмотрела на Наташку. Наташка показала ей язык. Дверь заскрипела, бабка выбралась из сарая. Наташка сидела и наблюдала, как она идет по тропинке.
– Ты к сараю ходила? – спросила бабка.
– Нет.
– Врешь.
– Нет.
– Кто-то мне мешал.
– Не я.
– Смотри.

Бабка вернула Наташке фотографию и велела уходить. Денег никаких не взяла, сказала: брать не за что.

Пока Наташка ехала в электричке к Москве, придумала сценарий про бабку-знахарку, как будто она воскрешает мертвых, если те согласны воскреснуть, но почти никто не соглашается, а кто соглашается, тех и воскрешать не хочется, пусть себе сидят там, где они есть, на другом свете. Но одного страшного убийцу бабка воскрешает, потому что деньги нужны позарез для внука, он дурак проиграл много, его замучить грозят. А деньги мать страшного убийцы привезла в хозяйственной сумке. Ну и так далее, пока машинист не сказал: Москва-Ярославский вокзал.
Оле бабка помогла, как рукой сняло ее тоску по учителю, да только тоска эта никуда не делась, а прилепилась к Наташке, и бедная Наташка замучалась. Бросила институт, выскочила замуж за соседа-программиста, уговорила его уехать куда подальше, в Америку. И там об учителе она помнила и мечтала долго, но постепенно образ его потускнел и стал едва различим, как на старой пленке.

1. Пете приснилась начальница, Екатерина Михайловна, во сне она была обольстительна, улыбалась, смотрела в глаза, снимала с Пети одежду. Они занимались любовью на громадной постели и курили одну сигарету на двоих. Страстная выдалась ночь.
Ничего привлекательного в настоящей Екатерине Михайловне Петя не замечал. Скучная мрачная тетка. Губы бледные, волосы блеклые, глаза злые за толстыми стеклами очков, голос высокий, резкий. Плечи согнуты, как будто вечно тащит невидимый тяжелый груз. Одевается. Ну, как-то одевается. Тепло.
Я мерзлявая, – так она кому-то прогундосила в телефонную трубку.
То ли зима была, то ли лето. Неважно.
Петя был привлекательный молодой человек, улыбчивый, неглупый. Одевался легко, ходил быстрым, веселым шагом. Одно удовольствие на него смотреть.
После нелепого сна Петя стал посматривать на Екатерину Михайловну, задерживать на ней взгляд. Он как будто пытался найти в ней хотя бы отблеск ее отражения из сна. И не находил.
Как и следовало ожидать, Петины взгляды были замечены. И даже самой Екатериной Михайловной в конце концов. И что-то в ней эти взгляды пробудили, какой-то интерес. И к Пете, и к самой себе. До такой даже степени, что она купила тушь и губную помаду. Накраситься, правда, не решилась.
Как-то раз после работы Петя заскочил в автобус и плюхнулся на свободное место. Место оказалось рядом с Екатериной Михайловной, она сидела у окна и смотрела на Петю.
– Здравствуйте, – глупо (уже здоровались) сказал Петя.
– Здравствуйте, – отвечала Екатерина Михайловна.
Автобус ехал, они молчали, Пете было неловко, Екатерине Михайловне и подавно. У метро ей требовалось выходить, и Петя торопливо поднялся, давая ей дорогу. Пете тоже надо было выходить у метро, но он проехал еще одну остановку и вернулся к метро пешком.
Больше он на Екатерину Михайловну без нужды не смотрел, потерял интерес. Но чувство, что между ними что-то было, осталось.

2. Пете приснилась девушка из кафе, в реальной жизни она варила кофе в кофейне. Петя забегал в кафейню утром, по пути на работу. Девушка знала, что он будет двойной эспрессо, но спрашивала на всякий случай:
Двойной эспрессо?
Спрашивала с улыбкой, на которую невозможно было не улыбнуться в ответ. Петя наблюдал, как она набивает рожок, насаживает, нажимает какую-то кнопку. Гул, божественный кофейный запах.
Во сне девушка смотрела на Петю мрачно. Подала ему дымящуюся чашку и сказала негромко:
Я его убила. Яд в кофе подсыпала.
Больше Петя в эту кофейню не забегал.

3. Зима была бесснежной, пыльной, серой, скучной. К тому же холодной и ветреной. Ночью Пете приснилось, что выпал снег, что воздух стал влажным и темным, а земля белой и нарядной. Что ворона идет по белому снегу и оставляется следы. Утром Петя проснулся и подошел к окну в полной уверенности, что снег лежит, что сон вещий.
Но снега не было

В одной конторе искусственному интеллекту поручили оценивать работу сотрудников, выставлять баллы за квартал. По этим баллам высчитывалась премия. Учитывалось: производительность и качество труда, время на перекуры и даже настроение. Так, например, угрюмая Анна Михайловна неизменно получала премию меньше веселого Владимира Ивановича. Правда, Владимиру Ивановичу снимали баллы за матерные слова, но он произносил их так легко и приятно, что они ласкали слух, поэтому баллов снималось немного, и Владимир Иванович по этому поводу не заморачивался. А вот Геннадий Петрович очень переживал за свои баллы, он получал самую маленькую премию в отделе и не мог понять причины. Да и никто не мог, включая начальство.

Работал Геннадий Петрович не хуже других, не курил, на разговоры отвлекался мало. Веселым нравом он не отличался, но и тяжелым человеком не был. Вот когда Анна Михайловна входила в кабинет, все чувствовали неизъяснимую тяжесть на душе, и даже свет в помещении мерк, и приходилось близко наклоняться к бумаге или к экрану, чтобы разобрать текст.

Геннадий Петрович не роптал. Но переживал несправедливость.
В конце концов начальник отдела обратился к руководству с просьбой разобраться, руководство написало программистам, программисты ответили, что проверили все программы и никаких ошибок не нашли, и что никаких жалоб ниоткуда до сих пор они не получали, а только благодарности, так что, скорее всего, Геннадий Петрович виноват, пусть подумает, пусть разберется сам с собой.

Геннадий Петрович думал, но ничего придумать не мог, кроме того, что искусственный интеллект отчего-то его невзлюбил, как в школьные годы невзлюбил маленького Гену учитель географии и потому ставил тройки с минусом, а пришел другой учитель географии и начал ставить четверти и пятерки. Но другого искусственного интеллекта для Геннадия Петровича никто создавать не собирался.

Геннадий Петрович сменил прическу (стал стричься коротко, по-спортивному, как Владимир Иванович), приходил на работу раньше всех, уходил позже всех, не тратил время на обеденный перерыв и на постороннюю болтовню. Самые лучшие отчеты, самые лучшие показатели. Идеальный сотрудник, несомненно. Для людей несомненно, а для искусственного интеллекта никак нет. Самые низкие баллы, самые маленькие премии. Хоть плачь. Правда, сотрудники к новому году скинулись и подарили Геннадию Петровичу конверт с премией не от искусственного интеллекта, а от коллектива. Геннадий Петрович прослезился и почувствовал себя изгоем.

В конце концов даже программисты удивились и вновь принялись перепроверять свои программы. Все работало прекрасно, идеально. Они спросили искусственный интеллект напрямую, чем не угодил ему Геннадий Петрович.
Не нравится он мне, – отвечал интеллект.

Случай этот стал известен в научных кругах, да и широкой публике тоже, так что Геннадий Петрович превратился в знаменитость, и противники искусственного интеллекта собирали для него немалые деньги в отместку треклятому железу. Геннадий Петрович благодарил, но предпочел бы славе и богатству тихую прежнюю жизнь и работу.

По мнению некоторых ученых случай с Геннадием Петровичем указывал на то, что искусственный интеллект каким-то чудом обрел сознание сродни человеческому. Другие ученые выступали решительно против такой интерпретации. Они считали, что во всем виноват сбой в программе, но найти его не могли.

И мама, и папа, и все родные в той или иной степени обладали способностями к волшебству, а он не обладал. Такого еще не случалось. Не только в их семье, но и вообще среди волшебников. Не случалось такого, чтобы у волшебников родился неволшебник. Но случилось.

Его родители действительно были его родителями, можете не сомневаться. Волшебники знали без проверки на ДНК.

Котик, так его назвали, как домашнее животное. Полное его имя – Константин.
Котик рос тихим, незаметным, никогда не жаловался на судьбу.

Расти неволшебнику среди волшебников непросто, можно с ума сойти от зависти. Вот, к примеру, мама говорит сестре Сонечке: Сонечка, иди, вымой посуду. Сонечка отвечает (не сразу): ну, сейчас, погоди, сейчас, сейчас, сейчас. Наконец изволит посмотреть на гору грязной посуды и что-то такое прошептать. И вмиг посуда оказывается чистой в шкафу, каждая тарелка, и каждая чашка на своем месте.
А если мама скажет Котику: Котик, вымой посуду (всех надо приучать к порядку, всех), то Котик тут же пойдет и начет мыть. Тщательно, с моющим средством Фейри (что в переводе, как известно, Фея, – ха, ха). Котик моет, а братья с сестрами смотрят, как завороженные, так им это странно.

Долго-долго возится Котик. Им всем надоедает смотреть, и они уходят по своим волшебным делам. Слетают за пару секунд куда-нибудь к северному морю, посмотрят на белых медведей и вмиг обратно. Или наколдуют себе шоколадный торт (а Котик его даже попробовать не может, торт в его руках превращается в пустоту, в ничто).

Веселое дело волшебство. Такая экономия времени и сил. Наверное, поэтому волшебники живут долго-долго и до конца никогда не умирают, а погружаются в самый глубокий на свете сон. Разбудить их можно, но только если нужно позарез, иначе прадед разозлится и нашлет чуму, потом лечись в волшебной лечебнице, вот тоска. Усыпальницы у волшебников красивые, воздух в них чистый, розы цветут, соловьи поют нежно-нежно.

Учился Котик, понятно, в самой обыкновенной школе, вдали от своих братьев и сестер, учился с трудом, так как способностей у него не имелось не только к волшебству, но и к обычной арифметике и прочим школьным наукам тоже.
Школу он кое-как окончил; преподаватели хвалили за старание, но не за примерного поведение. Тихий Котик мог и подраться, если очень уж кто-то донимает, а мог и заступиться за слабого. Один раз так получил в лоб, что попал в больницу, и выздоравливал долго (не то что волшебники в волшебной лечебнице, – раз – и нет перелома, два – и нет синяков). Сестра Соня приходила к нему в больницу, приносила апельсины, и так его жалела, что Котик попросил ее больше не приходить.

Прожил он самую обыкновенную человеческую жизнь. Женился, родил двоих детей (самых обыкновенных), работал таксистом, любил Москву, ездил с женой и детьми отдыхать в Турцию, но без удовольствия, дождался внуков, умер в семьдесят пять.
Когда его не стало (так быстро!), родственники его не могли прийти в себя, поверить, что он не спит, что его нет, совсем, навсегда.

В одной стране синоптики вечно ошибались в прогнозах.

Синоптиков увольняли, брали на их место новых, новые ошибались не хуже старых. Возникло целое сообщество уволенных синоптиков. У них был клуб (вход строго по пропускам), касса взаимопомощи, сайт. Они издавали даже ежегодники прогнозов, в которых объясняли непросвещенной публике, отчего точный прогноз такого-то числа такого-то месяца оказался неточным. Очень просто: даже супер-технологии не в состоянии учесть все факторы, влияющие на погоду.

Многие сочувствовали синоптикам. Пока не появился человек, который не ошибался в прогнозах. Никогда.

Славик, так его звали. Среднего роста, широкий в плечах, смуглый, кареглазый, неразговорчивый. На работу в Главный метеоцентр страны вечно опаздывал, подолгу пил черный чай без сахара, затем разгадывал кроссворд в газете, которую брал в метро. Собственной машины у Славика не имелось, он пользовался исключительно общественным транспортом.

Все эти и другие подробности об удачливом синоптике выведали и обнародовали журналисты.

К концу рабочего дня Славик давал прогноз на следующий день (набирал текст и отправлял начальству по электронной почте). Но как, каким образом, он знал достоверно, что назавтра в шесть утра начнется мокрый снег, а в девять часов десять минут уже закончится, в то время как программа предсказывает, что снег будет валить целый день?

Славик и сам не знал ответ на этот вопрос. Так уж как-то. Само собой. Писал, что на ум придет, и все сбывалось. Он, кстати, пробовал таким же образом предсказывать валютный курс, но ни разу не угадал. А вот погода ему как будто сама про себя нашептывала. Как муза нашептывает поэту. Или напевает.

В прежние времена Славик трудился электриком в ремонтной бригаде, погоду предсказывал только домашним. Говорил, к примеру, жене: Маринка, зонт возьми, завтра в три ливанет. И Маринка всегда его слушалась и брала зонт. Она работала воспитательницей в детском саду, там у одной девочки в ее группе был папа, врач по профессии, Маринка ему пожаловалась на бессонницу, он посоветовал гулять перед сном, и Маринка стала гулять, а врач тоже гулял перед сном в этом же районе, а Славик гулять не мог, ему не хотелось.

Маринка ушла от Славика к врачу. Славик затосковал. Увидел в газете, которую брал в метро, объявление «ищем синоптика» и решил стать синоптиком, самым лучшим. Он надеялся, что тогда Маринка бросит врача и вернется к нему. Но Маринка не возвращалась. В конце концов Славик впал в уныние и стал ошибаться в прогнозах.
Он уволился и подался на Северное море рыбаком.