Они приехали около пяти вечера. В синих зимних сумерках.
Иван Степанович помог Ольге Николаевне выбраться из машины, забежал вперед, отворил калитку. С утра он здесь был, привез Анну, расчистил дорожки, протопил печь, настроил телевизор (пришлось забираться на крышу, поправлять антенну). Анна принялась за уборку, затем за стряпню, Иван Степанович сходил к лесу, отыскал небольшую елочку, срубил, принес в дом, поставил в крестовину, Анна обещала нарядить: отправлю гуся в духовку и займусь.

Вошли в дом. Запах от запеченного гуся чувствовался с порога (есть Ивану Степановичу хотелось неимоверно).
– Как прекрасно. Чисто, уютно, спасибо вам, дорогие, – похвалила Ольга Николаевна.

Гости начнут подъезжать часа через два, вряд ли раньше, а если и раньше, не страшно, все готово. Как заметила Ольга Николаевна: чисто, уютно. И гусем пахнет. И шампанское имеется в холодильнике, и салат оливье нарезан, и торт «Прага» привезен (из самого ресторана «Прага», что на Арбатской площади). Плюс мандарины, как же без них. И конфеты с ликером и без. И лосось, и севрюга.
Ольга Николаевна принялась расстегивать дубленку и в друг замерла.
– Господь Всемогущий, мы Катю забыли. Она же плачет сейчас там одна, Катенька, девочка моя, прости. Что делать, Иван Степанович, надо за Катенькой съездить.
– Конечно, Ольга Николаевна, съезжу.
– Как мы могли, как я могла?
– Замотались. Да и она тоже, – обычно вертится под ногами, возьмите, мол, и меня с собой, а сегодня затаилась, я и не видел ее.
– А ведь, правда, я тоже не видела, наверное, под диван забралась. Вдруг ей плохо стало? Боже мой.
– Я посмотрю, не переживайте.
– Я с вами поеду.
– Нет-нет, мы часа за четыре, хорошо, если обернемся, гости тут без вас растеряются, нельзя их бросать, а я привезу ее.
– Икру тоже привезите, – встряла Анна, – вы говорили, что черную игру достали к столу, а где она?
– Ох. Раззявы мы.
– Привезу, доставлю, успокоил Иван Степанович обеих.

До Москвы добирался долго. Как будто не до Москвы, а, к примеру, до Ярославля.
Застрял в дикой пробке у Мытищ. Ползли, ползли, за час проползли. Авария задержала; две машины столкнулись, грузовик и легковушка, смотреть страшно. Дорога зимняя, скользкая, едут неаккуратно, торопятся, к столу с шампанскими и прочими деликатесами, у кого какие. И колбаса докторская может быть деликатесом, и кислое вино «Рислинг». Не все же достигли таких высот, как Ольга Николаевна, народная артистка СССР.

Завернул на бензоколонку, заправился.
По Москве тащились еле-еле. Чем ближе к центру, тем медленнее.
Терпение, терпение, терпение.
К десяти вечера добрался. Собаку выгулял. Она была старая, улицы боялась; сделала свои дела и домой, к подъезду. Отворил ей дверь.
– Прошу вас, Катерина, не знаю вашего отчества.
Вводу вылакала из миски и завалилась на бок спать. Во сне похрапывала, очень как-то по-человечески. Не хотелось ее будить, тащить к машине. И самому никуда тащиться не хотелось.

Включил телик. Посмотрел в холодильнике, где там икра. Увидел. И бутылку водки увидел в двери. Достал и то, и другое. Хлеба не было, нашел галеты. Какие-то иностранные. Намазал галету икрой. Толстым слоем. Налил стопку. Стопка старая, хрустальная, дорогущая. До революции кто-то из нее пил, какой-нибудь князь. Или красотка княгиня.
Затрезвонил телефон. Даже не шелохнулся. Меня нет. Нет.
Телефон не унимался. Отключил.

Еще стопку налил. Галету тревожить не стал, пусть себе лежит в пачке. Зачерпнул икру ложкой. Выпил. Закусил. Хорошо. Лег на диван, уснул.
Он похрапывал, Катька похрапывала, а телик показывал. «Голубой огонек» транслировал в никуда.

Иван Степанович проснулся, посмотрел изумленно на какого-то дядьку в старушечьем платке; публика смеялась. Переключил на другой канал. На третий.
Мальчик (лет двенадцати) пел о том, как ночь тиха.
Спел. Началась реклама.

Иван Степанович выключил телик. Направился в ванную, поплескал в лицо воды, утерся хозяйкиным полотенцем. Оделся. Вошел в лифт. Захрустели под ногами цветные стеклянные осколки. От елочной игрушки. Выбрался из подъезда на улицу. Посмотрел на часы. Новый год уже настал.

Зашагал безлюдным переулком. Переулок вывел к Казанскому вокзалу. Иван Степанович обогнул громадное здание, спустился в переход. Вышел к Ярославскому. У парадного входа поскользнулся на льду, упал. Улыбчивый паренек подал руку, помог подняться.
– Спасибо.
– Не за что! С Новым годом.
– Да. Вас также.

Иван Степанович дождался первой электрички, доехал до Челюскинской, пешком достиг дачи. Окно на кухне светилось. Иван Степанович осторожно постучал в стекло.
Анна открыла ему дверь.
– Ты пьян?
– Никак нет, товарищ фельдмаршал. Пил – да, пьян – нет.
– А Катька жива?
– Надеюсь.
– А икра где?
– Частично в холодильнике, частично в моей утробе. Анна, сделай милость, напои меня чаем, а?
На маленькой кухне они выпили чаю с остатками слишком сладкого торта.
– Так что стряслось, Степаныч?
– Устал.
– Ну, это все устали. По жене, наверное, затосковал?
– Да ну ее. Давно надо было разойтись, дети взрослые, чего мучиться. Есть у тебя что-нибудь такое, несладкое?
Она вынула ему из холодильника тарелку с недоеденной колбасой. Хорошей, сырокопченой. И водочки они под эту колбасу выпили.
– Я ведь когда-то пел хорошо. В детстве. Солистом был в хоре. Учительница говорила, что у меня голос ангельский. Ну, а потом голос ангельский от меня отлетел.
– Голос ломается в подростковом возрасте, обычное дело.
Выпили еще. Закусили уже рыбкой, которую, может быть, и доели бы гости, да Анна не всю ее выставила на стол, чуток припрятала, думала захватить домой, своим, но раздумала, достала.
– Я сегодня по телику его слышал. Голос. От меня отлетел, к другому прилетел.

Одна женщина была очень красивой, если смотреть на нее издали, вблизи она как-то тускнела. Разочаровывала. За пять примерно шагов еще красавица, а за четыре - ничего особенного. Даже несимпатичная. У Петра Леонидовича шаг был широкий, так что в его случае критическими были три шага. Неважно. Не в числах дело.

Петра Леонидовича как ученого весьма этот феномен заинтересовал. Он провел наблюдения, замеры, записал впечатления сторонних наблюдателей и самой Илоны. Она объяснила, что чувствует себя как бы в коконе или в скафандре; видит себя в зеркале красавицей, если отступает от него. А если подступает близко, то чары рассеиваются.

Петр Леонидович увлекся ее дальним, так сказать, образом. Можно сказать, влюбился в этот образ. Который был вот рядом, – а не подступишь. Он, взрослый человек, отец троих детей, академик и лауреат, даже плакал по ночам в подушку. Измучился, похудел, потерял интерес ко всему, кроме недостижимой красавицы. Ну, и конечно, он решил как-то все-таки разобраться с этим чудом природы, понять механизм действия и по возможности вмешаться и сделать красавицу доступной.

Может и хорошо, что ничего у него не вышло; боюсь, что Илона, став полноценной красавицей (а не чем-то вроде призрака), его бы отвергла. Несмотря на ум и заслуги. Потому что ей нравился сосед с первого этажа Ваня. Впрочем, бессмысленно рассуждать, что да как было бы, наверняка ошибемся.

Петр Леонидов устроил Илону к себе поближе (но не чрезмерно близко, хе-хе), в институтскую бухгалтерию, так что имел возможность ею любоваться время от времени.

Илона жила себе, старела, но дальний ее образ по-прежнему притягивал. Поражал воображение. Она вышла замуж за хорошего человека (не Ивана), который умудрился полюбить ее некрасивую, родила дочку (обыкновенную, без причуд).

У Петра Леонидовича сохранилось несколько фотографий Илоны; он сам их снимал, близко, понятное дело, не приближался. Через много лет музейные сотрудники разбирали его архив и обнаружили фотографии неизвестной красавицы. Она смотрела со снимков, как живая. Это даже пугало.

На одной телепередаче женщина не знала, который из трех мужчин отец ее ребенка. Она говорила, что любой мог быть.
Один мужчина говорил, что да, возможно. Его звали Анатолий. Другой говорил, что невозможно. Его звали тоже Анатолием. Для ясности условимся называть первого Анатолием Возможно, а второго, понятное дело, Анатолием Невозможно. Третьего звали Самуилом, и он говорил, что никак невозможно. Самуил Никак Невозможно, почему бы и нет.
Женщину звали Марией, а дочку ее – Мельпоменой. Не знаю, отчего Мария ее так нарекла. Глядя на женщину (в телевизор) и не догадаешься, что она знает такое слово – Мельпомена. Сидит себе невысокая, коренастая, но не толстая. Лицо круглое. Волосы какие-то серенькие. Носик остренький. Глазки маленькие. Ротик маленький. Зубки во рту стоят редко. Не очень даже понятно, как это целых два Анатолия и один Самуил могли на эту мышь польститься.
Мельпомена была точь в точь мать. Угадать по внешности ее отца не представлялось возможным. Так что спасибо добрым людям с телевидения, что уговорили всех, так сказать, подозреваемых пройти тест.
Как всегда в таких (про ДНК) передачах с оглашением результатов тянули до последнего. Показывали квартиру Марии и Мельпомены (однушка в пятиэтажке на задворках Московской области; впрочем, чистенькая, не жуть-жуть). Расспрашивали соседей. Соседи говорили, что женщина с девочкой живут тихо, музыку громко не включают.
Водит ли Мария мужчин в дом?
Не водит. Не замечали.
А где работает.
А в гипермаркете, не будем называть, каком. Сидит на кассе.
А девочка?
А девочка учится. В седьмом классе. Скромная девочка. На рожон не лезет. Оценки получает хорошие. В подружках у нее, правда, оторва. Бесовка. И винищем от нее несет, и сигареты она курит, прямо возле школы, не стесняется.
Они с Мельпоменой подружились на тему одного сериала, в котором пришельцы очень хотели добра людям (не людям вообще, а в каждой серии кому-то конкретно; учителю истории, к примеру, или врачихе, или переводчице с арабского что ли языка, или гастарбайтеру по имени Омар). Пытались каждому помочь, а выходила ерунда. Не к лучшему вело их вмешательство в судьбы человеков, а к худшему. Потому что сценаристы – дураки.
После рекламной паузы взялись за мужчин.
Анатолий Возможно был женат, имел троих детей, дома бывал нечасто, подолгу не задерживался, возил на дальние расстояния грузы в большой величественной фуре. С Марией познакомился в гипермаркете, она как раз закачивала работу, он позвал ее в ресторан (не тот где официанты подают меню, советуют вино и прочее разное, а при гипермаркете, где сам берешь на тарелку, гречку, к примеру, с котлетой, ставишь на поднос, а потом расплачиваешься в кассе). Что там между ними было после ресторана, в то мы углубляться не станем, без нас охотники найдутся.
Анатолий Невозможно служил в полиции, какая-то старушка принесла в отделение найденный ею паспорт, Анатолий паспорт рассмотрел, увидел, что лицо на фотокарточке знакомое, сообразил, что живет обладательница паспорта (и лица) в соседнем подъезде, ходит одна или с дочкой, и решил сделать доброе дело, занести женщине документ, а заодно и познакомиться. Почему-то она ему на фотографии очень понравилась. А вживую – нет, совсем не понравилась.
– Так что ничего у нас не было, потому что и быть не могло.
Мария не настаивала на обратном, смотрела укоризненно. Мужчина глаза от Марии отводил, и чудилось, что ему стыдно.
Самуил Никак Невозможно, исполнитель собственных песен, не то чтобы широко, но все же известный, уверял, что видит Марию, вот сейчас, в студии, впервые в жизни. Что даже не знал о ее существовании. Мария же тихо, но твердо, говорила, что познакомились они в электричке, в которой певец ехал на свою дачу, а Мария – домой. Зачем-то она моталась в этот день в Москву, вроде бы в ТЦ, искала подарок Мельпомене.
Рекламная пауза.
Выносят три конверта. Ведущий томит зрителей и участников зрелища, но в конце концов вскрывает первый конверт.
Самуил Никак Невозможно. Мельпомена. Вероятность отцовства. Девяносто девять и девять.
Зрители в студии ахают.
Мария расправляет плечи. Светлеет лицом. Мельпомена равнодушна.
Ведущий предлагает заглянуть все-таки во второй конверт. Заглядывает.
Анатолий Невозможно. Мельпомена. Вероятность отцовства. Девяносто девять и девять.
Зрители в студии охают.
Мария розовеет. Мельпомена равнодушна.
Ведущий усмехается и предлагает заглянуть в третий конверт.
Анатолий Возможно. Мельпомена. Вероятность отцовства. Девяносто девять и девять.
Зрители в студии немеют.
Мария бледнеет. Мельпомена равнодушна.
Ведущий произносит:
– Я в шоке.
Он уверяет, что результаты проверялись неоднократно. В разных лабораториях. Ученые объяснить ничего не могу. Со временем объяснение найдут. Кто ищет, тот всегда. Пока же придумали термин: мерцающее ДНК.
– А как же быть с алиментами? – спрашивает один из Анатолиев (кажется, Возможно).
– Придется платить.
– Всем?
– Да.
– Повезло бабе, – говорит тетка у телевизора, позабыв о супе, который кипит уже лишних минут пять.

Пост, так сказать, скриптум.
Однажды несколько лет спустя Мария и Самуил встретились в электричке. Вновь или впервые. Встретились и вышли вместе на безлюдной платформе. Час был поздний, автобуса не предвиделось, пошли через поле своим ходом.
– Я все-таки не понимаю, откуда взялись эти девяносто девять и девять. Ведь мы же никогда с тобой вместе не были. А?
– Не были.
– А зачем ты тогда меня приплела?
– Я песни ваши люблю.
– А я стихи Пушкина люблю. А также поэмы и повести. И драмы. И что?
– Редактор попросила вас тоже назвать. Для интересу.
– Вот сука.
– Работа у них такая.
– Работа. Ладно. Пусть. Но откуда взялись эти проценты? Девяносто девять и девять. Из воздуха?
– Не знаю. Я о вас часто мечтала. Наверное, поэтому.
Певец посмотрел на Марию изумленно.
– А с этими ты с обоими была?
– Конечно.
– Навещают дочурку?
– Анатолий. Который полицейский. Заглядывает. Бывает. Мы ж соседи.
Вступили в поселок.
– Мне направо.
– Мне прямо.
Разошлись.

Вошли в моду живые картины, но не такие, как в давнем уже прошлом, когда люди пытались изобразить перед публикой известное ей произведение живописи. Нынешняя живая картина – это экран любого размера и разрешения, хотите в рамке, хотите так.
Экран висит на стене, показывает какое-нибудь место в самом что ни на есть реальном времени. Где это место действительно находится, покупатель не знает, это незнание – обязательное условие игры. Но честно говоря, довольно часто местоположение угадать можно. Покупатель просматривает каталог (можно пойти в магазин, можно через интернет), выбирает понравившийся вид, приобретает. Приезжают специалисты, прикрепляют экран, подключают, настраивают. Разумеется, гарантируют уникальность изображения. То есть вы можете быть уверены, что ни у кого больше такой картины нет и никогда не будет.
Чего только люди не выбирают, и джунгли, и небо, и море, и Казанский вокзал, и торговый центр в городе, к примеру, Анапе, – есть и такие любители; по крайней мере с одним я знакома, бывала у него дома, наблюдала живую картину на стене (рама с позолоченными завитушками в стиле барокко). Лично меня вид ТЦ может привлечь разве что ночью, когда там безлюдно и тихо.
Сама я бы ни за что не стала покупать живую картину, два окна в моей квартире вполне бесплатно изображают наш двор с утра до вечера и с вечера до утра. Но, как вы уже, наверное, догадались, картина у меня в доме появилась. Мне ее подарили.
Вид мне понравился, и я подумала: пусть.
Что за вид?
Скамейка в парке. Старая скамейка в старом парке. Иногда появляются люди, кто-то проходит мимо, кто-то садится. Есть несколько завсегдатаев. Две старушки. То ли подруги, то ли сестры. Разговоров их я не слышу, – звук отключила, звук разрушает очарование этого места. Летними вечерами появлялся молодой человек. Он садился, вынимал из рюкзака ноутбук и что-то набирал. Может быть, он писатель. Или философ. Или безумец. Не знаю, что еще про него выдумать.
Я читала на форуме, что один человек увидел на своей картине убийство. Место было – каменистый берег моря, люди здесь появлялись редко. Можно (нужно) было позвонить в полицию, они бы, конечно, выяснили (через тех. поддержку), что это за место. Но человек не позвонил. Наблюдал убитого, пока вода не поднялась (прилив) и его не унесло в море.
На моей скамейке (и вокруг нее) ничего ужасного не происходило. Правда, однажды я увидела на ней саму себя. В собственном моем платье, в собственных моих туфлях, с моей новой сумкой на плече. Я-она села на скамейку, понаблюдала голубя, встала и ушла.

Один человек решил украсть Джоконду. Прямо из Лувра. Он обратился к одному гипнотизеру-иллюзионисту, гипнотизер все устроил. Деньги ему были заплачены громадные (наличными, через траст, – врать не буду, не знаю). Гипнотизер устроил так, что служащие, охрана, посетители (всё больше китайские туристы) не заметили грабителей, который совершенно беспрепятственно подошли к Джоконде и сняли ее вместе с особым защитным футляром. Сигнализация вопила, но никто не слышал.
Грабители вынесли драгоценную картину и увезли. Охранники услышали наконец-то вопящую сигнализацию, бросились проверять, как там и что, и нашли все в полном порядке. Футляр, Джоконда, китайские туристы. Но это была иллюзия (по крайней мере, Джоконда).

Между тем картину везли, везли и привезли. В прекрасный загородный дом то ли во Франции, то ли в Испании. Джоконду внесли в дом, спустили в огромный подземный зал, повесили на стену. С наступлением ночи стали собираться гости. Уважаемые, респектабельные люди. Друзья хозяина. Тридцать человек. Один присутствовать не смог, заболел. В тишине и полумраке (только Джоконда была освещена) полюбовались на волшебную полуулыбку, запечатленную художником. Длился сеанс минут тридцать, вряд ли дольше.

За картиной сдвинулась стена, открылся провал, и Джоконда оказалась как бы в воздухе. За ней чернела бездна. В этой бездне запылал огонь. Пылал он ярко, жарко и не давал возможности разглядеть Джоконду, она провалилась в тень.

Ударил прожектор и осветил ее. Это был последний миг Джоконды. В следующий – она ушла в пламя. В самое пекло. Футляр плавился, дерево трещало, пахло гарью.

Всё стихло, пламя погасло, зрители оказались в полной тьме. Слышали только дыхание друг друга. Кто-то заплакал.

Дали наконец свет. Ни Джоконды, ни провала, – голая стена. Гости начали подниматься из подземелья наверх, там были уже накрыты столы.

В тот самый миг, когда Джоконда сгорела окончательно, охранники в Лувре увидели на ее месте рулон туалетной бумаги.

Насколько я знаю, гипнотизер мог бы длить свою иллюзию как угодно долго. Если бы он захотел, в Лувре до сих пор бы смотрели на несуществующую Джоконду.

Надо сразу уточнить: он ни в кого не превращался, никем не оборачивался, он лишь (но не всего лишь) создавал иллюзию. И люди принимали его за милого (или злобного) старикана или за симпатичную (как правило) молодую женщину. Да за кого (ему) угодно, хоть за президента Соединенных Штатов в приличном костюме, белоснежной рубашке и узком красном галстуке. С какого перепуга президент вдруг оказался в подмосковной электричке – разумному объяснению не поддается.

А что же с настоящим президентом СА? Оставался ли он на своем месте – за тридевять земель от нашей электрички? Возможно да, возможно нет. Наш ловкач гипнотизер на все горазд.

По его воле пассажиры электрички могли увидеть за окнами не привычную станцию Строитель (к примеру), а пригороды Лос-Анджелеса (хотя я не знаю, есть у Лос-Анджелеса пригороды).

И вот представьте: старый престарый вагон (никак не меньше сорока лет в действии), только что проехали Челюскинскую, март, снег еще не весь сошел, и вдруг – чужая страна, пальмы какие-то (я в тех краях не бывала, воображаю по кинофильмам и сериалам). Президент сидит на лавке среди наших людей, а за окном (в отличие от наших людей) он видит станцию Мытищи (сразу после Строителя), март, снег, ТЦ Красный Кит.

Вот такая чехарда могла бы быть. Или была. Или до сих пор длится.

Одно время он решил пожить (по правде сказать, странный глагол по отношению к нашему гипнотизеру) в подмосковном поселке. Снял квартиру в самой обычной пятиэтажке шестидесятых годов постройки.

Люди к нему заходили: газовики – для проверки оборудования, сантехник – для смены счетчиков горячей и холодной воды, соседка – спросить нет ли у него соли (соль – предлог, а причина – любопытство). Что они видели? Да самое разное. Газовики, к примеру, – вполне приличную квартиру в стиле техно; газовая плита – загляденье, с какими-то удивительными датчиками, сенсорными экранами, огонь над горелками был не просто голубым, а глубоким синим, совершенно завораживающим. Сам же хозяин квартиры – высок, худ, походил на ученого Льва Ландау. Впрочем, газовики понятия не имели о Ландау. Они, наверное, удивились такому изысканному технологичному убранству в заштатной квартире заштатной пятиэтажки заштатного городского поселения, а может быть, и нет, не удивились. Много всего повидали.

Сантехника хозяин квартиры удивлять не стал, предстал перед ним средних лет теткой, хозяйкой бедной, но чистенькой квартирки, где все было старое, заслуженное: и окна (двойные деревянные рамы, шпингалеты), и пол (поистершийся линолеум), и стены (выгоревшие бумажные обои в белый нежный цветочек на светло-зеленом фоне). И мебель соответствующая: сервант с хрусталем, тахта под клетчатым пледом, стол полированный. Трубы в ванной тоже старые, пришлось менять. Тетка отдала сантехнику деньги за работу, отдала со вздохом, видно было, что жалко расставаться.

Соседка увидела квартиру совершенно похожую на ее собственную. Те же встроенные шкафы в прихожей, тот же ковер на полу в комнате, тот же стол и те же навесные шкафы на кухне, и та же люстра под потолком. И хозяйка очень походила на саму соседку. Прежде соседка сходства не замечала, а теперь вот в глаза бросилось. В особенности, когда они обе отразились в зеркале, проходя коридором на кухню.

На кухне хозяйка квартиры открыла шкафчик (в точно таком соседка хранила соль в жестяной баночке с жестяной крышечкой, а на баночке изображена ягодка – клубника). И вот хозяйка именно такую баночку и сняла с полки и подала соседке.
– Бери всю.
И сунула ей в руки жестянку.

Соседка хотела было отказаться, но забоялась (ей все было страшно в этой квартире-близнеце). Вернулась к себе (да к себе ли?). Прошла на кухню, открыла шкафчик, увидела собственную жестянку с собственной солью, и выкинула дареную в мусор. Подумала, и вынесла мешок с мусором на помойку.

И с той поры она на соседскую дверь даже не глядела, а если встречала соседку, то спешила отвести глаза, поздороваться и проскочить мимо.

Что там было на самом деле за этими миражами, не спрашивайте, не знаю.

Однажды к нашему гипнотизеру пришла девушка Тамара, она была из обеспеченной семьи, неглупая, симпатичная, с хорошим гуманитарным образованием. Тамара любила молодого человека по имени Степан, он был театральный режиссер, говорят, очень неплохой, я в этом не разбираюсь. Тамара встречала его на каких-то вернисажах на горнолыжном курорте в Альпах, на премьерах в Венской опере, разумеется, смотрела его спектакли. Так что и он ее знал, перекидывался с ней какими-то фразами (как дела – нормально) и тут же о ней забывал, а Тамара продолжала вести с ним мысленные разговоры, воображала, как он ее целует, обнимает и прочее.

Понятное дело, что она попросила нашего иллюзиониста внушить Степану любовь к ней. Договор был заключен, деньги переведены.

Тамара знала, что в этот день ее любимый будет в ночном клубе (кажется, где-то в Москва-сити, в одной из башен, на самой верхотуре). Там они и встретились, Степан увидел Тамару новыми глазами. Изумлялся (мысленно), как мог раньше быть к ней равнодушен. Приглашал танцевать, угощал коктейлями и шампанским, а в самый разгар веселья увез к себе. Был отепленный февраль, ветреный, тревожный; душа Тамары томилась.

Весной они поженились. Прожили счастливо пять лет, пока Тамара не влюбилась в другого; он ответил ей взаимностью (без всяких волшебств), Тамара призналась Степану, он умолял не бросать его.
– Жить без тебя не могу!

Тамара встречалась с нашим гипнотизером-иллюзионистом, умоляла пожалеть Степана, снять морок, разорвать договор, но не умолила.
– Мои договоры расторжению не подлежат. Перечитайте пункт 17.33.

Тамара жила с новым своим мужем душа в душу. Отвергнутый Степан не жил, а маялся. Писал ей, ходил под окнами. Когда они переехали в Австралию, он их там нашел (чуть все свои сбережения угробил на поиски), крутился вокруг их имения, забавлял охрану. Степан попытался покончить собой, мать за ним приехала, увезла домой покорного, вялого (накачали таблетками в больнице).

Степан потерял вкус к жизни, лишь воспоминания о Тамаре его оживляли, лишь ради них он влачил свои дни.

Митя впервые услышал об этом фильме на третьем курсе.
Дело давнее, многих из нас еще на свете не было. Но многие из заставших то время живы. Настоящее название фильма я скрою, а условное пусть будет «Скалба». Есть такая река, протекает в нашей местности, впадает в Учу, которая впадает в Клязьму, которая впадает в Оку, которая впадает в Волгу, которая впадает в Каспийское море. Как говорится, все реки текут (был когда-то такой, австралийский, кажется, сериал: «Все реки текут»).
С названием вроде бы разобрались. Поехали дальше.
Фильм «Скалба» не запрещали, на полку не заталкивали, но шел он тихо, вторым экраном. Как нам поясняет интернет: «Второй экран в советские годы – способ проката фильмов, которые, по мнению руководства кинематографа СССР, не представляли большого интереса для зрителя, были недостаточно высокоидейны или не имели особой художественной ценности». Не будем спорить с руководством, но все же у определенной части публики интерес к фильму имелся. И даже повышенный. Разговоры о фильме вели самые увлекательные, спросили по поводу финала, по поводу цветных и черно-белых сцен, по поводу музыки (некие церковные песнопения там звучали). Фильм воспринимался как ответ (символический) на вопрос о смысле жизни, об устройстве мироздания, ни больше, ни меньше.
Короче, студенту технического вуза Мите страх как хотелось этот фильм посмотреть. И вот прошел слух, что «Скалба» идет в клубе на окраине Москвы. Митя прогулял две пары, добрался до этой окраины, простоял в очереди за билетами. Билетов не досталось. Митя поел в «Пельменной» (их тогда немало было в Москве), какой-то мужик подсел к нему за стол, предложил выпить водки, Митя не отказал, выпил, захмелел и пожалел всех: мужика, себя, голубей, дождь, лужу, всех тварей, весь живой мир, и неживой заодно. Так на него действовал алкоголь, даже не в чрезмерных дозах.
Митя дождался вечера, потоптался у клуба, надеясь на лишний билетик, но не повезло. Кому-то повезло, но не Мите.
В другой раз Митя был совсем уверен, что увидит вожделенный фильм. Билет имелся (продал однокурсник). В день кинопоказа Митя проснулся с дичайшей головной болью; горло драло, нос не дышал, измерили температуру – тридцать восемь и пять. Какой уж тут фильм, вызвали скорую.
И в третий раз Митя не смог увидеть «Скалбу» (кажется, обрушился ливень, все троллейбусы встали в глубоких лужах, а своим ходом Митя уже никак не успевал).
И в третий раз не повезло, и в четвертый, и в пятый, а после шестого случая Митя успокоился, решил, что не судьба, и о фильме больше не помышлял. И даже разговоры о нем не слушал, ну их.
Пришла перестройка, «Скалбу» принялись демонстрировать в самых больших кинотеатрах (до той поры, пока не переиначили их в автосалоны и секонд-хенды). Показывали и по телевизору, многократно. Выпустили на видео. Но Митя не соблазнялся, не смотрел. Не подступал к кинотеатрам, не брал в руки видеокассеты. Нет и нет, не уговаривайте.
Стал он к тому времени семейным человеком, неплохо зарабатывал программированием. Все у него было нормально и без этого фильма.
И вдруг (году, кажется, в две тысячи третьем) он ему приснился. Фильм.
Митя проснулся, полежал, подумал о своем сне. И мысленно сказал фильму (как живому существу): поздно, дружок. Ты потускнел, ты устарел, все твои приемы уже не новы; конечно, если бы ты позволил мне увидеть себя раньше, когда я был молод, ты бы произвел на меня впечатление, скорей всего, я бы тебя пересматривал раз двадцать, чтобы насладиться скрытой в тебе тайной, а нынче (погляди в окно) тайны в тебе уже нет, прости.
Впрочем, Митя никак не мог поручиться, что сон и фильм – одно.

Сизов задумал убить Коробкова (не собственноручно, – нанять киллера) и не попасться. Не попасться было главное условие. Которое никто не брался выполнить. В конце концов Сизов вышел на гипнотизера-иллюзиониста (о котором я уже рассказала вам несколько историй). Гипнотизер сказал, что дело плевое, но одного пальца Сизов лишится. Сизов подумал и согласился. Договорились, что палец будет – мизинец на левой руке. Сизов лишится пальца, Коробков – жизни. Нормальная цена. Тем более, что гипнотизер денег за услугу не попросил.
Коробков умер во сне в командировке. Один в номере, на одноместном ложе. И в тот же миг Сизов лишился мизинца. Поначалу казалось, что мизинец на месте, шевелится, побаливает. Через пару недель Сизов о нем забыл.
Возможно, читателю интересно, зачем Сизову понадобилось убивать Коробкова.
Предположим, Коробков его раздражал. Или даже бесил. Они были коллеги, сидели в одной конторе в одном кабинете, стол к столу, впритык. Бесило Сизова все: голос, походка, запах, лысина, пиджак в полоску, пиджак в клетку. Все, что было Коробковым.
Через некоторое время (к примеру, прошел год) Сизов решил убить Зину. Зина жила в квартире напротив, Сизова с ума сводила ее тупость (и было ему дело до Зины и ее скудного ума!). Гипнотизер сказал, что плевое дело, Зина лишится жизни, Сизов – второго пальца. Безымянного на левой руке (так договорились).
Сизов оказался своего рода маньяком, ему вот это – убийство по мановению пальца (кхе-кхе) – доставляло несказанное удовольствие.
К слову сказать, окружающие не удивлялись исчезновению Сизовских пальцев. Им чудилось, что так всегда и было. Еще и жалели бедолагу: недостает у человека двух пальцев (затем – трех, четырех…).
Кошмар (для Сизова) заключался в том, что он не умел остановиться, ему хотелось и дальше властвовать над жизнями.
Говорят, он стал инвалидом, без ног, без рук. Сердобольная тетка за ним присматривает, Сизов ее ненавидит, но решиться на убийство не может, гипнотизер предупредил, что за следующую смерть Сизов заплатит своей жизнью.

(Что-то вроде шагреневой кожи, да?)

Мальчик Кирюша десяти лет ехал самой поздней, самой последней электричкой. В Лосинке вошла бабуля и уселась напротив Кирюши. Она смотрела на мальчика. Поначалу без особого любопытства, словно полуслепыми глазами, а потому вдруг прозрела и воскликнула:
– Я тебя знаю! Ты меня, конечно, не знаешь, а я тебя знаю, в телевизоре видела. Ты детдомовский, верно я говорю?
Кирюша не отвечал. А бабуле его ответы и не требовались, она сама все про него знала.
– Я бы твою мамашу повесила, надо же оставить младенца зимой, на скамейке, в парке, ночью, а ты еще лежишь и не вскрикнешь, живой – как мертвый; это чудо, что тебя нашли эти приезжие, жалко, что не усыновили, но хотя бы умереть не дали; вон какой вырос большой. А сказать тебе, почему тебя в семью никто не берет? Угрюмый потому что. Я еще когда в телевизор на тебя смотрела, ну до чего же, думала, дикий мальчик, ладно бы просто сидел и молчал, а он не просто молчит, он будто убить задумал, только еще не решил, как, когда и кого.
Кирюша отвернулся к темному окну, бабуле это было все равно.
– Тебя врачу надо показать, есть такие специалисты, но кто этим будет заниматься, кто?
Кто-то невидимый (из середины вагона) ответил хрипло:
– Конь в пальто.
Бабулю хамская реплика не смутила.
– А едешь ты куда? В детдом возвращаешься? Он же в Посаде, детдом, а ты, наверное, сбежал, помотался, оголодал, замерз и решил вернуться? Ну и молодец, опасно вот так одному болтаться, злых людей много, другой и кажется добрым, а все-таки злой. Хотя и говорят, что мир не без добрых людей. Но добрых мало, я, может, одна во всем этом поезде добрая еду, а может, и во всех поездах России я одна добрая еду. (На заграничные поезда все же не замахнулась, заграничные далеко, за гранью осознанной реальности.)
И, как бы подтверждая свою доброту, спросила:
– Хочешь конфетку?
Кирюша не отвечал, на бабулю не смотрел.
Она вынула из здоровенного рюкзака (старого, замызганного) конфету в блестящей обертке и положила на сиденье рядом с Кирюшей. Положила, встала, покряхтела, забросила за спину рюкзак и потащилась к тамбуру. Поезд сбрасывал ход – приближалась платформа. Бог знает, как она называлась. Или не знает.
Бабуля скрылась в тамбуре, Кирюша ее уже не видел (наверное, встала у дверей).
Мальчик взял конфету, развернул и положил в рот. Конфета оказалась старая. Наверное, так же давно жила на свете, как бабуля. Но мальчик конфету не выплюнул. Старая, да сладкая. Во рту у него она пригрелась, помягчела, так что Кирюша всю ее съел и с удовольствием. И в тот же миг он очутился в большой светлой комнате за шикарным (с точки зрения Кирюши) столом.
Хлеб, масло, сыр, ветчина, творог, кофе, сливки, чай, чего там только не было. А за столом сидели отец, мать и сестренка Анечка семи лет. Кирюша был не совсем Кирюша. Он и не он. Как если бы Кирюша попал не в детдом с той ледяной скамейки, а в хорошую добрую семью, где все бы его любили, где всем бы он был не чужим, а родным, пусть и не по крови. Другой поворот судьбы – другой Кирюша.
Другой Кирюша тоже был молчалив, но не мрачен. Из своего молчания (из своей тишины) он наблюдал за своими родными, которые собрались утром за столом, завтракали да решали вопрос, не рвануть ли всем семейством прямо сейчас куда-нибудь. За окном был месяц май (помните, у Гарика Сукачева: а за окошком месяц май, месяц май, месяц май…). Пахло снегом, а не сиренью, хотелось тепла, света. Или просто чего-то другого.
– Париж, – предложила мать.
– Париж, – согласился отец.
– Париж, – обрадовалась Анечка.
Кирюша промолчал. И мать спросила на всякий случай:
– Ты как, сынок? Не против?
Да я с вами хоть к черту лысому, – подумал Кирюша.
– Не против, – сказал.
Заранее они не побеспокоились об отъезде, потому что у отца намечалась работа на праздники, но работа отменилась, конференцию отложили на месяц, отец тут же взял отпуск, вот они и решили рвануть.
Им было весело выбирать отель, рейс (с пересадками, конечно), собираться, вызывать такси, мчаться, стоять в пробках, ехать.
К ночи входили в аэропорт.
– Сколько времени?
– Второй час.
– Ты паспорта не забыл?
– Нет.
Регистрация, контроль, бизнес-зал, очередь на посадку. За окном – огни.
Анечка взяла Кирюшу за руку, она побаивалась летать.
Кирюша вдруг вспомнил Димку, своего детдомовского приятеля. Спит, наверное. Или так лежит. Думает про Кирюшу, куда он запропастился. И Кирюше захотелось оказаться там, на своем собственном месте, рассказать Димке про бабулю, раздающую волшебные конфеты. Димка поверит. Только Димка и поверит, другого такого доверчивого человека нет на свете.
Обидят его, дурачка, без меня, – подумал Кирюша и в тот же миг очутился в самой поздней, самой последней электричке.
Вкус съеденной конфеты во рту, рука помнит тепло Анечкиной ладошки. Поезд медленно отходит от освещенной платформы.
Промелькнула бабуля со своим рюкзачищем. Промелькнула и пропала.
Поезд набирал ход.

В одном небольшом музее в рукописном отделе работала женщина. Так долго, что все удивлялись. Верили, что она знает каждый фонд, каждого фондообразователя и сходу может сказать, что у них есть по казахскому кино, а что по городу Новосибирску, а что по битве за Кавказ, а что по командировке в Англию и США кинооператора В. Микоши. И так далее и тому подобное. Но верили они напрасно, память у женщины, состарившейся за разбором старых и зачастую ветхих бумаг, была так себе. Она легко забывала. Разобрала фонд, описала, взялась за другой, а прежний не то чтобы исчез из памяти, но опустился на дно, в темноту, черт ногу сломит в этой темноте. К счастью, все описания сохранялись в базе данных и на сайте Госкаталога музеев РФ. В памяти, так сказать, коллективной.
По характеру женщина была спокойная, рассудительная, работала кропотливо, тщательно, любила подбирать правильные, точные слова для описания документов, любила искать в интернете и в библиотеках сведения об авторах или об упоминаемых персонах, местах, событиях. Не знаю, уместно ли сравнивать ее с Акакием Акакиевичем, но она себя именно с ним и сравнивала. Даже иногда обращалась к себе: господин Башмачкин. Хотя была, как мы понимаем, госпожой.
В преклонном возрасте характер ее несколько испортился, а память, как ни удивительно, стала улучшаться. Но не вся. Ушедшие на темное дно фондообразователи вдруг принялись оживать, обрастать, казалось, навсегда утраченными подробностями. А вот жизнь реальная, не бумажная, стала тускнеть. И белый влажный снег. И апрельские птичьи голоса. И приятно освещенные желтом светом окна кафе у метро Ботанический сад. И щекастый младенец с круглыми серьезными глазами. Все это и многое другое, тоже, наверное, нуждающееся в перечислении, в каталогизации (мы предоставим это упоительное занятие кому-нибудь другому), весь прекрасный мир стал каким-то эхом, причем эхо это раздражало и отвлекало от живых и полнокровных архивных теней.
В конце концов госпожа Башмачкин перебралась жить в рукописный отдел, спала в раскладном кресле, а то и не спала, принималась за работу посреди ночи, разбирала причудливый почерк или сканировала материал к выставке. Бухгалтерия взяла ее на баланс, точно какой-нибудь шкаф.
Долгие годы госпожа Башмачкин трудилась в отделе одна. Но стала уставать, и руководство решило нанять молодую сотрудницу Катеньку. Катенька была свежа и прекрасна, умела свистеть и смеяться, приносила сладкую выпечку из братьев Караваевых, заваривала крепкий кофе. Запах кофе перебивал запах дряхлых бумаг, тлена, склепа. Беда была в том, что госпожа Башмачкин запах тлена любила больше запаха кофе. Ей мечталось, чтобы Катенька поменьше свистела и поточнее давала размеры документа (длина и высота в сантиметрах). Не говоря уже о физических характеристиках, описании внешнего вида и содержании. Но сердиться на Катеньку госпожа Башмачкина не умела, переделывала за нее паспорта, вздыхала, терпела. Как-то раз, засыпая, подумала: вот бы пришла на место Катеньки такая же, как я. Вероятно, это была единственная просьба госпожи Башмачкин к высшим силам за всю ее долгую, смирную жизнь. И просьба эта была удовлетворена. Катенька выскочила замуж и укатила к суженому в Санкт-Петербург, а на ее место взяли женщину, она была точь в точь господин Башмачкин. И внешне, и по характеру. Двойник, близнец, тень.
Работали они вместе прекрасно. Иногда спорили по поводу даты на трудноразличимом почтовом штемпеле. Или чего-то вроде этого. Ночевала господин Башмачкин Два во втором раскладном кресле (спасибо завхозу, добыл). Так что все шло прекрасно. А когда они обе умерли (в один день, час, миг), то обернулись двумя малозначащими вложенными листочками в одной рукописной тетради, на них никто и внимания не обращал. Листочки были без надписей, но заслуженные, ветхие. Может, закладки, оставленные автором. Пусть себе лежат.

Как-то раз наш гипнотизер-иллюзионист решил зайти в бар. Выпить, закусить, послушать разговоры, познакомится, к примеру, с блондинкой (кстати, крашеная блондинка тоже иллюзионист в своем роде). Придумать забавное.

Давно не развлекался, все был в мрачном настроении, несмотря на весну, свет, синь, птичьи голоса. Ну, а тут вдруг заволокли небо тучи, потемнело, смягчились все цвета, звуки, запахи. И душа смягчилась (была ли она у него?). И вот ему захотелось к людям.

Он собрался, захватил, кстати, зонтик. Черный зонтик-трость с серебряной рукоятью. Она оканчивалась головой хищной птицы с изогнутым клювом. Глаза – желтые прозрачные камни. Черный длинный плащ. Черные лаковые башмаки. Театрально, но ему захотелось вот так.

Город иностранный, не наш, полно небоскребов, толпы мотаются туда-сюда, иной челок идет и курит сигарету, а другой идет и курит сигару. Тридцатые годы прошлого века, Гитлер уже пришел к власти, но страх как далеко, не долетишь не доплывешь запросто, океан это вам не Днепр, прекрасный в лунные ночи. Гипнотизер там бывал, видел.

Короче, шагал он по одной улице, там росли большие деревья, они переговаривались между собой, что-то лопотали тихими голосами, но при нем умолкали.

Бар был на углу. Он туда вошел.

Тепло, светло, дымно, голоса звучат. Бармен наливает виски в чей-то стакан. Прекрасная атмосфера. Именно о такой он и мечтал. Но наш иллюзионист сразу догадался, что ничего это нет, что бармен тоже иллюзионист, собрат по ремеслу и судьбе.

Наш гипнотизер не покинул бар, не оскорбил собрата. Остался и пил иллюзорное пиво, и ел иллюзорный стейк, и вдыхал иллюзорный дым, и обнимал иллюзорную блондинку. Конечно, крашеную.

Вера Павловна не любила Комарова.
Он пришел к ним в восьмом классе, ничем не выделялся, на рожон не лез, учился неплохо, с товарищами ладил, и все к нему относились хорошо, с какой бы стати плохо?
Вера Павловна старалась свою нелюбовь к Мише Комарову ничем не выдавать. Не придиралась, оценки не занижала, разговаривала, если на то была нужда, тихо, ровно вежливо; чисто по делу. Но Комаров все равно знал, что Вера Павловна его не любит, а только терпит. Как-то мы это все чувствуем – любят нас или презирают, или еще что. И частенько отвечаем взаимностью. Комаров не отвечал. Ему не было до Веры Павловны дела. Он о ней не думал.
На осенние каникулы они всем классом поехали в санаторий. В пригородном поезде.
Сияло солнце, по ночам морозило. Бутылки с прихваченным школьниками шампанским лопнули ночью на открытом балконе (в каждом номере имелся балкон). Пришлось Вере Павловне напомнить своим ученикам о законах физики. И провести рейд – выявить и уничтожить запасы спиртного. Помогали девочки-активистки. Указывали у кого и где искать. Заодно изымались сигареты. Впрочем, делалось это все (чистка, как выразился бойкий мальчик Артем) без особого рвения. Скорее для вида. Для активисток – чтобы не настучали. Тем более, что спиртное все равно доставали. (Вера Павловна подозревала, что через одну раздатчицу в столовой, миниатюрную блондинку с пухлыми алыми губками.) Не говоря уже о сигаретах. Которые как бы сами собой появлялись в некоторых карманах. Раздатчица в столовой, уборщица (казалось что она моет не настоящей тряпкой а призрачной, потому и убирает только призрачную грязь, реальная ей не по силам), – да мало ли кто мог посодействовать подросткам.
К счастью для всех прекрасная осенняя погода, виды предгорий, осенняя листва, тишина, свежий, бодрящий воздух, отсутствие школьной рутины, странное состояние паузы, которую не особо хочется заполнять, – все это способствовало смягчению нравов. Пыл активисток угас, они уже, как принято в таких случаях выражаться, смотрели на нарушения сквозь пальцы.
Вера Павловна похорошела, помолодела, чувствовала это, с удовольствием смотрела на себя в зеркало, улыбалась к месту и не месту, и – почему? зачем? – вновь закурила (лет десять как бросила насовсем). Она уходила темной пихтовой аллеей подальше, садилась на спинку скамейки, доставала сигарету, щелкала зажигалкой. Знала, что как только вернется домой, бросит. Было ей тридцать пять лет.
Миша Комаров шел по аллее, увидел Веру Павловну с сигаретой и влюбился. Вечерний полумрак, морозец, красный огонек сигареты, на фильтре – след помады, след губ. Он стоял незамеченный, а когда она ушла. Подобрал сигарету и поцеловал красный след. Дурачок.
Комаров захотел, чтобы Вера Павловна тоже его полюбила. Или хотя бы перестала не любить.
По замыслу архитекторов в каждом номере жилого корпуса предусматривался сан. узел (ванна, умывальник, унитаз). Но горячей воды не было, а в ледяной ванну не примешь (моржей среди приезжих не нашлось). Душевые лейки и вовсе отсутствовали, бог знает почему. Но постельное белье выдали приличное. Телевизоров не имелось. Ни в номерах, ни даже в фойе.
Чем они занимались? Ходили гулять в предгорья, любовались видами, по вечерам собирались компаниями у кого-нибудь в номере, болтали. Артем привез с собой кассетный магнитофон, слушали песни на английском языке, не улавливая смысл. И Вера Павловна слушала с ними. И раздатчица Валечка приходила послушать. Вера Павловна думала, что ей никак не меньше тридцати, но Валечка была такая худенькая, маленькая, что казалась девочкой, лет, может быть, семнадцати. А бледное личико и легкие голубые тени под глазами – неправда, иллюзия. От вечернего электрического света.
Они слушали музыку, танцевали.
Комаров выпил вина, расхрабрился и пригласил Веру Павловну на медленный танец. Она не отказалась. Положила руки на его худые плечи, он обнял ее за талию. Топтались под музыку. Комаров вспотел, Вера Павловна улыбалась.
Музыка кончилась, Вера Павловна сказала Комарову без малейшей неприязни:
– Спасибо, Комаров.
И отправилась к себе в номер. Жила она в нем с активистками, они уже спали. Вера Павловна старалась не шуметь. Легла. Показалось душно, встала приоткрыла дверь на лоджию. Легла, улыбалась в темноте.
Ничего особенного не случилось. Десять дней поотдыхали, вернулись в город на пригородном поезде, каникулы кончились, началась учеба, обычная тягомотина и круговерть. Комаров еще какое-то время был влюблен в Веру Павловну, к весне влюбился в Свету Третьякову. Вера Павловна относилась к нему хорошо и была этому рада.
Раздатчица Валя вспоминала, как учила мальчика Артема целоваться. Это были приятные воспоминания, светлые, хотя целовались они в темноте.

Программист Витя любил живопись. Ходил на выставки, собирал альбомы. Завел знакомства в антикварных лавках, приобретал время от времени какую-нибудь гравюрку; вид Почтамтского моста в Петербурге, например, или водопад в швейцарских Альпах или даже какую-нибудь фантастику типа «Город на Луне», датированную 1925 годом, художник неизвестен.
Жил Витя в Москве, на Таганке. Квартира досталась легко, по наследству от бабушки Кати, она всю жизнь проработала учителем математики в средней школе. Маленькому Вите нравилось гулять с бабушкой, встречать ее бывших учеников, которые находили время спросить Катерину Сергеевну о здоровье, и почти непременно говорили, что Витя похож на нее как две капли.
Витя закончил педагогический, отработал в школе три года, женился на «англичанке» Риточке, выучился на программиста. Жили они с Ритой ладно, родили двоих прелестных девочек.
От бабушки Кати остались альбомы с фотографиями, которые Витя любил иногда разглядывать, желательно, когда все в доме угомонятся, уснут, а он устроится на кухне, заварит крепкого чаю. На снимках встречалось множество знакомых и незнакомых людей из долгой бабушкиной жизни. Появлялся, конечно, и Витя, то совсем маленький, о то постарше. Смотрели (в основном, с групповых фотографий) бабушкины ученики. Про некоторых Витя помнил (бабушка говорила): хулиган, но не злой; а этот вот, белобрысый, под стол забирался и сидел; а у этой девочки папа заведовал отделом галантереи, посмотри на блузку, на пуговки, прелесть, я завидовала.
Кроме этих альбомов от бабушки в доме не осталось ничего. Все вынесли, сделали ремонт. Стены получились ровные, белые. Картинки на стенах имелись, выбирала их Риточка. Скучные, на вкус Вити. Впрочем, они его вполне устраивали. Мебель вся была новая, удобная, никого старья. Но Витя помнил прежний дом и скучал по нему.
Витя хранил свои картинки за шкафом, в большой папке, бережно переложив микалентной бумагой. Разглядывал, как и фотографии, в одиночестве, поздними вечерами, так что и не видел их в дневном свете, они оставались тайными ночными жителями. Витя смотрел, трогал, нюхал. Он любил ветхую бумагу, ее запах доставлял ему удовольствие. Вот если бы Рита надушилась духами с запахом ветхой бумаги, Витя мог бы лишиться ума от счастья. (Рите подобная идея показалась бы верхом идиотизма.)
Ну, как бы то ни было, жили они – не тужили. Ездили всей семьей в отпуск за границу. Фотографии из поездок сейчас у всех (или у большинства из нас) остаются в электронном виде – на смартфонах, на компьютерах. Витя же некоторые из снимков распечатывал в ателье, пополнял бабушкины альбомы новыми фотографиями. Так что альбомы как бы продолжали жить (а не оставались своего рода могильным склепом). Так что и новыми фотографиями любовался Витя поздними вечерами на кухне, попивая из кружки крепкий сладкий чай, от которого в голове становилось ясно, а зрение как будто бы улучшалось.
Как-то раз Витя наткнулся в антикварном магазине (кажется, в Сокольниках) на картинку (графитный карандаш, ватман, размер 29х21 см.), которую долго рассматривал, а затем купил. Она его заворожила. Он мог бы и не покупать, а остаться в магазине на веки вечные, стоять и смотреть на картинку при свете лампы в тесном углу между черным буфетом и громадным столом, с разложенными на нем книгами и картинками. (И пахло, как он любил, старой бумагой.) Но это невозможно живому человеку, стоять над картинкой всю жизнь, поэтому Витя ее купил и принес ее домой.
К счастью, дома никого не было, жена и дочка уехали к морю, а он оставался дома, отпуск ему этим летом не дали, зато обещали премию. Витя полюбовался на картинку, а затем сделал вот что: в их с Ритой спальне снял со стены прежнюю картинку (букет ландышей, как будто пластмассовый), и вместо нее заправил в рамку свое приобретение. Повесил на стену. Замечательно смотрелась картинка на стене.
Изображены были железнодорожные пути, угол платформы, какие-то кусты. Глаз не оторвешь. И Витя не отрывал, долго, пока не зазвонил телефон. Звонили Рита и девочки. Вите показалось неудобным разговаривать при картинке, и он ушел на кухню, поговорил со своими, порадовался их счастливым, загорелым мордашкам. Поговорил, вымыл накопившуюся за несколько дней грязную посуду (посуду заметила Рита, он обещал тут же после разговора вымыть). Есть особо не хотелось, выпил чая с хлебом и сыром, умылся, почистил зубы.
Спать он собрался поздно, свет не выключал, лег и смотрел на картинку. Ночью ему приснилось, что он стоит на этих путях. Вечер, тени, вдали светит прожектор, приближается поезд. Витя пугается, забирается поскорей на платформу. Как раз успевает к приходу электрички. Отворяются двери, Витя входит. В вагоне он садится напротив женщины. Она говорит:
– Где ты был?
– Я? – переспрашивает Витя.
Просыпается, хочет удержать в памяти лицо женщины и не может, лицо распадается.
Вновь засыпает. Стоит на путях. Видит поезд. Забирается на платформу, торопится, обдирает руку. Поезд гудит. Поезд – электричка – останавливается, отворяются двери, Витя входит. В вагоне он садится напротив женщины. Она говорит:
– Где ты был?
– Я? Тут. Ждал.
– Ты руку ободрал.
Витя смотрит на руку.
Просыпается. Хочет вспомнить лицо женщины и не может. Смотрит на картину. Ему кажется, что черные линии на ней движутся.
Засыпает. Стоит на путях. Видит поезд. Забирается на платформу. Обдирает руку. Поезд – электричка – останавливается, отворяются двери, Витя входит. В вагоне садится напротив женщины. Она говорит:
– Где ты был?
Он показывает ей ободранную руку. Она берет его руку в свою. Поезд летит.
Входит контролер.
– У меня нет билета, – говорит женщина.
– И у меня нет, – говорит Витя.
Оба смеются. От женщины пахнет старой бумагой. Такой, цвета слоновой кости, с черными знаками, которые как будто движутся.

Витя не отвечал на звонки, Рита волновалась, обзванивала друзей, знакомых, больницы, морги. Девочки плакали. Никакой уже радости не было от моря, от солнца. Поменяли билет, спешно вернулись, Витю дома не нашли. Телефон, одежда, все на месте, а самого Вити нет. Постель разобрана, подушка примята. Из дома ничего не пропало, появилась некрасивая картинка на стене, не сразу и поймешь, что там начиркано. Рельсы. Все как-то косо, тревожно.

Через год Рита встретила хорошего человека, девочек он полюбил, они тоже к нему относились хорошо. Картинку со стены, конечно, давно сняли, убрали в папку к другим картинкам, а папку затолкали вновь за шкаф.

Один человек, назовем его Саша, умер. Я не знаю обстоятельств его смерти, может быть, болел, а может быть, попал под машину. Продолжать все эти «может быть» не хочется, для нашей истории они не важны. Короче, Саша умер.
Остались те, кто его знал и пока еще помнил. Мама и папа. Девушка Варя. Друг Жора. Соседка Галина Степановна. Еще несколько человек, всех перечислять не имеет смысла. И вот один ученый, когда-то Сашин учитель физики, решил умершего воссоздать. Подчеркну: не воскресить, воссоздать. Примерно как в сериале «Черное зеркало», если не видели, ничего страшного.
Для воссоздания требовался человек, который знал Сашу очень хорошо, и мог бы описать его голос, походку, черты характера, любимые словечки и многое другое, чего мне и в голову не может прийти. Ученый обратился к Варе, она очень и очень скучала по Саше и готова была часами о нем рассказывать.
Примерно через полгода новый Саша был готов. Варя с ним пообщалась и попросила ученого исправить несколько недочетов: пусть не храпит, пусть никогда меня не обманывает, пусть полюбит синий цвет. И так далее. Ученый исправил недочеты, и отправил нового Сашу в, так сказать, свободное плавание.
Эксперимент он проводил с одобрения министерства здравоохранения и даже, как говорят, самого президента РФ. Так что новоиспеченному Саше выдали все документы, включая аттестат зрелости, а также студенческий билет и зачетку. Саша учился в МИСИ, который сейчас называется как-то иначе, ездил на автобусе до остановки Улица Вешних вод; чудесное название.
Все было прекрасно у Саши с Варей, но вот маме и папе он не показался.
– Это не он! Не наш сын.
Так они сказали ученому и заказали свою версию Саши. В министерстве не возражали. Уже через пару месяцев новая версия была готова, назовем ее (его) Саша2. Как вы, вероятно, догадываетесь, появились и Саша3 (для друга Жоры), и Саша4 (для девушки, пожелавшей остаться неизвестной).
Все версии были похожи, но не совпадали. Один любил петь, другой увлекся боксом, третий еще что-то. Саша без номера (то есть – самый первый) и Саша2 подружились, Саша2 и Саша3 терпеть друг друга не могли. А Саша4 уехал от них ото всех подальше с девушкой, пожелавшей остаться неизвестной.

Тамара Петровна закончила поливать огурцы. Сорвала один, маленький, пупырчатый, прохладный, съела. Комары вились, но Тамару Петровну не трогали. Муж говорил: травануться бояться. Она не обижалась. Как-то раз спросила терапевта, отчего ее комары не кусают. Он сказал: бывает.
– А вот если я кровь захочу сдать, можно? Ничего?
– Ничего. Наверное.
Не важно. Не о комарах речь.
Тамара Петровна съела огурец и увидела прямо перед собой человека. Лет шесть как покойного соседа Василия. Плотного, не прозрачного, обыкновенного, совсем живого. Даже пахло от него живым – потом и еще чем-то. Но не перегаром, нет. Хлебом что ли?
– Чего тебе? – строго спросила Тамара Петровна.
– Да вот. Явился. Поручение у меня. Срок твой вышел, умирать пора.
– Ты, Василий, чего-то путаешь. С чего бы мне умирать? Я здорова.
– Этого я не знаю. Мне поручено, я передаю.
– Не верю.
– Дело хозяйское.
– Мне что-то неохота пока.
– Придется.
– Прямо сейчас? Прямо тут?
Василий только вздохнул да руками развел.
При жизни он был шельмоватый, как его же бабка говаривала. Мог занять до зарплаты и не вернуть. Мог в магазине бутылку прихватить и пронести мимо кассы без оплаты.
– А ты подумай, – попросила Тамара Петровна, – вдруг можно как-то обойти, повременить, у меня Машка скоро рожает, хочу внука подержать, хочу сериал один досмотреть, даже два. Хочу еще раз в Турцию с моим чудилой съездить. Помоги по-соседски.
Василий оглянулся, на небо посмотрел, отступил под яблоню. И Тамара Петровна туда же, под яблоню, встала. И он сказал ей тихо-тихо:
– Если укажешь, кому вместо тебя умереть, то, значит, так оно и будет.
Тамара Петровна задумалась.
– Только чтоб из твоих знакомых, а то скажешь – Гитлер, а это нельзя.
– А если бы Гитлер был знакомый?
– Тогда можно, но только все равно он давно уже того, кончился.
– Это он здесь кончился, а на Том свете как-то ведь есть?
– Как-то есть.
– И что поделывает?
– Не знаю, не интересовался.
– Тогда пусть Воробьева помирает.
– Это которая?
– За почтой дом. Ей уже девяносто семь, она говорит, что Бог ее забыл, вот пусть вспомнит, а я за нее поживу.
– Поживешь, но недолго, потому что Бог никого не забывает, а Воробьевой срок выйдет через три дня. Так что внука повидать не успеешь.
– Ну, а кто долго жить будет?
– Да вот хоть дочка твоя.
– Рехнулся?
– Не хами. Я тебе навстречу иду, закон нарушаю.
– Навстречу он идет. Нарушитель. Как был ты мелкий жулик, так и остался.
– Ты лучше поторопись, Тамара, тебе пять минут осталось на этом свете, не больше, после я уже ничего не смогу сделать.
– Может, учителку эту по физике? Ты ее не знаешь, недавно к нам переехала. Такая зловредная баба. Всех ребят в школе заклевала, все у нее дураки, одна она умная. Сколько ей еще лет жить?
– Сорок два.
– Неплохо, нормально так. Беру.
– Хорошо. Договорились. Я пошел.
Он шагнул из-под яблони. Фонарь как раз засветился. Тени Василий не отбрасывал.
– Погоди. Она как умрет, сразу? Или мучиться будет?
– Помучается. Ну что, всё?
– Погоди.
– Я-то погожу, но у тебя времени осталось три минуты. И даже меньше.
Тамара Петровна задумалась. Думала-думала и сказала:
– Не надо. Пусть все живут, сколько положено. А ты помолчи. Уйди в сторонку, я еще посмотрю вокруг. Пока можно.

На Таганке обитал кот по имени Ран, точнее – РАН. Потому что жил при Институте философии РАН (Гончарная ул., 12, стр. 1). РАН значит – Российская академия наук. Всех наук на свете, но в данном случае – философии. Но кот был именно РАН, а не Философии РАН. Почему? Очень просто. До этого он жил при Институте востоковедения РАН, а до востоковедения, при Институте космических исследований, а до космических исследований – при институте теоретической физики имени Л.Д. Ландау (вроде бы, там он и родился). Кот менял институты чуть не ежегодно, он был любознательный, и наслушавшись разговоров про физику, желал все узнать про востоковедение, и так далее, и тому подобное.
Как-то раз, еще в молодые годы, его взял из института домой старший научный сотрудник Петр, и кот стал свидетелем его жизни вне института, вне науки. РАН вынужден был наблюдать, как Петр моет посуду, чтобы заслужить благосклонность жены, как орет на кудрявую дочурку, потому что не умеет втолковать ей решение уравнения с двумя неизвестными.
– А что же будет, когда их станет три! – вопит Петр в отчаянии.
Три неизвестных в поисках математика, – думает РАН.
Он видел, как Петр плачет во сне. Он видел, как его жена целует его в губы и... Нет, на дальнейшее РАН не смотрел. Человеческое, слишком человеческое.
Так что он покинул дом Петра (надо отдать должное, кормили там вкусно) и сменил институт.
Достигнув двух лет РАН влюбился в кандидата наук, японистку Анечку. РАН влюбился, когда услышал, как она говорит по-японски с одним носителем языка. Носитель РАНу не понравился, а то, как он говорит по-японски, показалось отвратительным.
Иногда кот позволял себе приблизиться к любимой, даже коснуться боком ее стройной ножки; только не во время заседания. Лучше всего было подходить в столовой. Анечка бросала ему на пол кусочек котлеты или сосиски и говорила, когда он съедал брошенный кусочек и смотрел на нее снизу золотыми глазами:
– Ну, всё, всё, не смотри на меня, иди.
РАН уходил, надышавшись ее духами, голова у него кружилась, лапы подгибались. До ночи РАН сидел в подвале под какой-нибудь капающей (конденсат) трубой и страдал, а ночью носился по всему району (Кузнецкий мост, Лубянка, Трубная) и бросался на каждую встречную кошку, так что деток от него нарожали в этом районе тучу. Случалось, РАН пытался говорить с какой-нибудь милой рыженькой (как Анечка) кошечкой по-японски, она, конечно, не понимала, и принимала его за иностранца. Так потом деткам и говорила: ваш папа иностранец.
Уже на Таганке, приобщившись философии (более всего РАНу полюбился Хайдеггер), кот наблюдал, как один уже немолодой человек пишет наброски своей докторской диссертации (не работалось ему дома, ремонт, кажется, затеяла жена). Он писал, на экране ноутбука появлялись слова и строчки, как будто бы дом рос, только не снизу вверх, а сверху вниз, или – как будто это было отражение строящегося дома в каком-то неподвижном, неколебимом водоеме. Вот это все подумалось коту РАНу, а когда ученый отошел от своего ноутбука к окну вместе с зазвонившим телефоном и заговорил, гладя в окно:
– Маша? Да, работаю. Обои? Заеду, посмотрю. Ты сбрось ссылку.
Вот, пока он там говорил с женой Машей насчет обоев, Ран взял и набрал в оставленном без призора ноутбуке все, что взбрело на ум насчет строящегося дома и его отражения.
После разговора ученый вернулся к погасшему, экрану, одним касанием пальца пробудил его. Экран осветился, и ученый прочитал воззрение кота РАНа. Воззрение на что? На строительство текста, так скажем. Хм.
Прочитал, оглянулся. Сказал:
– Ну, Олежка.
И удалил чужой текст.
РАН огорчился (а чего он ждал?) и отправился вон, подышать воздухом. Говорят, он перешел в другой институт, кажется, органической химии. Разумеется, – РАН.

Один автобус оказался счастливым, если им рулил водитель по имени Георгий. Сухощавого телосложения мужчина лет пятидесяти, лысый, с бородкой. Обручальное кольцо на безымянном пальце. Одевался примерно как все: футболка, рубашка, джинсы, кроссовки. Ничего особенного.
Думаю, стоит пояснить, что счастливый автобус означает в нашем случае счастливых пассажиров. Счастливых на тот день, в который им повезло попасть в этот автобус (с этим, напомним, а не с другим водителем).
Первой уловила закономерность Мария Степановна. Сказала приятельнице:
– Если с утра повезет с автобусом, то весь день будет прекрасным; ни с кем не поцапаюсь, Витька принесет какую-нибудь пятерку, Сашка премию, к примеру, и вообще ласковый будет ко мне, и по толику что-нибудь хорошее покажут. Я как-то раз купила в этот день лотерейный билет, выиграл, правда, всего ничего двести рублей, но выиграл. Я чашку кофе в кафе взяла, так приятно посидела. С тех пор покупаю билет, если счастливый день, и всегда выигрываю на чашку кофе. Мне там девочки улыбаются, которые кофе варят.
Приятельница стала внимательна и убедились, что Мария права – автобус счастливый. Рассказала подружкам, суеверие распространилось. И все радовались, когда приходил этот автобус с Георгием за рулем, все уступали друг другу место, говорили простите, если вдруг нечаянно толкали, а нарочно никто и не думал никого толкать.
Автобус был старенький, усталый, и в конце концов владельцы заменили его на новый, который хотя и с прежним Георгием, счастья не приносил. Во всяком случае, не гарантировал. Старенький автобус продали в провинциальный городок, там и такому были рады; сам по себе, без прежнего водителя, он пассажиров счастьем не баловал. А Мария Степановна как-то раз решилась купить лотерейный билет просто так, ни на что не надеясь, и выиграла крупную сумму, правда, счастья ей это не принесло.

Лина развелась и заскучала. Был бой, была жизнь, движуха, и вот все закончилось, скисло. Лина увидела, что стареет, что время ее уходит. В июле ей исполнился сорок один год; с мой нынешней точки зрения – всего ничего (между нами двадцать лет – пропасть).
После развода Лине досталась прекрасная квартира в Колпачном переулке. Перед окнами росли большие деревья, давали тень. Можно было догулять до парка Зарядье, до Кремля, можно было перейти реку и оказаться в Замоскворечье. Лина любила ходить пешком. Правда, в это лето повсюду в Москве перегораживали тротуары, разбирали мостовые, копали траншеи. Все гудело, дымилось. Прямо как в недавней экранизации «Мастера и Маргариты» (я ее не полюбила, бог знает почему).
Скучно было Лине. И ничего не хотелось, никуда не тянуло, подружки звали на Адриатику, развеяться, а Лине чудилось, что над синим морем развеивают ее пепел. Помимо квартиры в Колпачном, которую она отсудила (отбила) у мужа, за Линой числилась бывшая бабушкина – на Спасской. Ее Лина сдавала.
Работать нужды не было (если не считать будущей призрачной пенсии). И не хотелось. Лина воображала себя в какой-нибудь конторе (столы, столы, экраны, выморочный их свет, начальник надзирает, сидишь, горбишься, слепнешь).
Лина завела маленькую собачку, назвала ее Саня, водила гулять, разговаривала с ней. Смотрела какое-нибудь кино на большом экране, устроившись на диване, вдруг появлялась Саня, запрыгивала на кресло и смотрела на Лину. Лина говорила:
– Знаешь, это неприлично, отвернись.
Саня обижалась и уходила. На кухню, наверное.
Саней звали Линину прабабушку. И в конце концов Лине стало казаться, что собака и есть ее прабабушка. Переселение душ, да? Она даже показывала Сане собаке Саню прабабушку - на фотографии.
Обе забирались на диван, Лина разглядывали карточки в старом семейном альбоме и думала: надо бы все оцифровать. Некоторые карточки были вложены в пазы, некоторые лежали ворохом между листами, например большая фотография выпускников средней школы. Лина говорила Сане:
– Тебя здесь нет, конечно, – имелась в виду прабабушка, – а я – вот она. Губы надула, а чего надула, уже не помню. А вот стоит рядом со мной мальчик Федя, любил меня до невозможности. Вот так же уставится, как ты, – имелась в виду собака, – и смотрит. Я ему язык покажу, он отвернется. Интересно, как он поживает? Надо поискать в соц сетях. Вряд ли он фамилию сменил, он же не девочка. Хотя всякое бывает. Мальчик он был тихий. Учился прилично. Может, в начальники пробился. Тихие – они, как трава, сквозь асфальт пролезут. Глупое сравнение. Ну, неважно.
Лина нашла Федора, как и задумала. В жж.
Федор написал об одном фильме, очень хвалил. Лина нашла, принялась смотреть. (Саня тоже явилась смотреть – на нее. Ну, пусть себе.) Фильм не понравился, честно говоря, Лина всего-то и осилила семь первых минут и три минуты в середине. А вот ленту Федора читала и смотрела с большим интересом. Даже как-то стыдно было такого своего интереса (щеки горели). С другой стороны, чего стыдиться, если все выложено в открытом доступе.
А что все?
Ну, вот сидит он в ресторане с женой, сыном и дочкой. Отмечают день рождения жены. Ничего дамочка, вполне ухоженная, не вульгарная.
Вот какой-то цветочек. Написано, что расцвел на даче.
И прочее подобное, даже перечислять скучно. Перечислять скучно, а смотреть хочется.
В общем, Лина получила преставление о жизни когда-то влюбленного в нее Федора. Поняла, что в нынешнюю Лину нынешний Федор (не говоря уже о Федоре прежнем) ни за что бы не влюбился.
И что? И ничего.
Жизнь, как говорится, продолжается.

Дима видел на стене картинку, ее вырезали из большого календаря, внизу осталась белая полоса с указанием месяца (декабрь), с числами и днями недели; год неизвестен.
На картинке был изображен ночной город. На первом плане река, мост вел к высокому берегу, сплошь уставленному не особенно высокими домами, в кое-каких окнах желтел свет, виднелись и улочки, все кривые, пустынные, над городом, на самой верхотуре, стоял темный замок с башней, небо было светлее башни, серо-желтое, тревожное. Небо тревожное, а город на берегу реки (он отражался в ее черном зеркале) таинственный, Дима воображал себя жителем одного из домов (от моста налево, первый переулок направо). Дима воображал себя за темным, неосвещенным окном. Как будто бы он стоит там и смотрит на реку. А может быть смотрит на самого себя – лежащего на диване под ватным зимним одеялом.
Картинка – перед глазами, на стене кухни. Диван коротковат, гостевой диван. Кухня московская, за окном слышен гул большого города, Дима с мамой здесь ненадолго, на пять ночей, двоюродная Димина бабушка приютила.
Через сколько-то лет Дима вырос и увидел город с картинки воочию.
Не то чтобы точно такой, как на картинке, но почти.
Дима приехал в город с экскурсионной группой; они ходили улицами по обеим сторонам реки, забирались на холмы, наблюдали город сверху, устали, разбрелись кто-куда. Дима купил гостинцы, отнес в отель, посидел в пивной, дождался ночи, дошел до реки. Хотел увидеть город, как на картинке. Надеялся.
Стоял, смотрел. Город, конечно, был не совсем тот. Но и не сказать, что совсем не тот. И да, и нет. Но в этот город, по крайней мере, можно было войти. Что Дима и сделал. Преодолел мост, свернул налево, затем – в первый переулок направо. Дом. Окно. Света в нем нет, как и должно быть. Дима стоял и смотрел снизу вверх в темное окно. Старинное окно в старинном доме в старинном городе под старинным тревожным небом.
Дима, конечно, понимал, что навряд ли он (другой он) стоит за этим темным окном и смотрит на другого себя. И понимал, и не хотел понимать. По крайней мере, в этот миг. Пока что-то не сдвинулось (то ли кошка мяукнула, то ли прохожий щелкнул зажигалкой и закурил). Что-то сдвинулось, морок рассеялся, Диме показалось странным так стоять, он вернулся к мосту, перешел на ту сторону и побрел в отель.

– В Раю проблемы, – сообщил ангел Толику.
И пояснил:
– Нас питает земная жизнь, энергия добра, ей одной держимся. Последнее время энергии не хватает, постоянные сбои, сидим без света как проклятые. Между тем, ад процветает.
– Да, – согласился Толик, – со злом у нас недостатка нет. Взять, к пример, тетю Машу. Прекрасная женщина, добрейшее существо, всех котиков кормит в округе, нищим безропотно подает, но, как видит по телевизору одну певицу, так и начинает ее ругать нещадно, не может удержаться. У певицы в этот самый миг в ухе стреляет. Да разве только тетя Маша? Никто сдержаться не может, никто. Есть, правда, старец, но он земное плохо видит и слышит. Мальчик бьет песика, а старцу мнится, что он его гладит. Песик плачет, а старцу благостно, он слез не видит. И что делать, я не знаю, все грешники, все виноваты. Так и живем.
Ангел продолжил:
– Ад процветает, а рай хиреет. Скоро совсем закроется, потому что вечная тьма без проблеска. Ну, да ладно, Толик, я предупредил, а вы как знаете.
Ангел было взмахнул крыльями, но Толик его попросил:
– Погоди. Я. Это. Не знаю. Глупость, наверное. Короче, у меня предложение.
И замолчал.
– Ты уж доскажи, – попросил ангел.
– А ты мысли читать не умеешь?
– Это только те, которые высшей категории, умеют, а я – нет.
– Ладно. Скажу. Только без обид.
– Обещаю.
– А в ад я не попаду за свое предложение? Мне бы не хотелось, я жару не люблю.
– За предложение не попадешь. Насчет жары у них все нормально, кстати, кондиционерами спасаются и мороженое жрут тоннами, потому что энергии – завались, девать некуда.
– Так вот! И берите ее! Хватайте!
– Это что? Это нам – в раю – злом питаться и кормиться? Я правильно тебя понимаю?
– Ну, да. Хотя нет. Почему злом? Это же не само зло, а типа его энергия. Побочный эффект. Она все равно пропадает, а вы загибаетесь. А так – будет равновесие. Вроде как.
Ангел помолчал, подумал и обещал доложить начальству.

Антон влюбился в соседку Ниночку.
У нее имелась семья: муж, дети (двое мальчишек, таких же рыжих и веселых, как она). Ниночка была совершенна довольна своей жизнью, Антона жалела, смотрела на него как на больного. Да и все его жалели. Предлагали разнообразные средства излечения, среди которых: прыжок с парашютом, сеанс черной магии, переезд на Дальний Восток или в Канаду (к примеру). И Антон переехал. В Екатеринбург (или в Пермь, в точности я не знаю). Но переехал не один, а с Ниночкой.
Спешу пояснить, что это была другая Ниночка, хотя и такая же. Если вы смотрели сериал «Мир Дикого (я бы сказала: дичайшего) Запада», то можете представить. Совсем живой человек, хотя и робот. Догадаться о подмене невозможно.
Настоящая Ниночка, разумеется все знала. Без ее согласия и участия ничего бы не вышло. Ниночке очень уж требовались деньги (дорогущее лечение теще, детям на будущую учебу в каком-нибудь Гарварде, чем черт не шутит, плюс текущие расходы). Все предприятие оплатил, разумеется, заказчик – Антон; взял сумасшедший кредит, продал квартиру, машину. Ниночка подписала согласие, сдала требуемые тесты, анализы, позволила чуть не месяц за собой наблюдать (одна камера смотрела вроде как ее глазами, а другая – со стороны). Переезд Антона вместе с новой Ниночкой был обязательным условием соглашения.
Свою копию Ниночка-оригинал не видела (запрещалось по соглашению). Некоторое время она пыталась вообразить своего двойника (извините, что в мужском роде, в женском не могу придумать: свою двойняшку?). В общем, Ниночка1 пыталась себе вообразить Ниночку2: как она там поживает на Урале с Антоном, счастливо или не очень.
Кстати, возникает вопрос о, так скажем, внутреннем мире Ниночки2. Имелся ли он вообще? Ответ утвердительный. Совпадал ли с миром Ниночки1? Ответ уклончивый. И да, и нет. Ведь в жизни Ниночки1 был муж Коля и двое мальчишек (рыжих и веселых, помните?). А в жизни Ниночки2 их не было, на их место вписали историю знакомства и отношений с Антоном. Лучшие сценаристы сочиняли, лауреаты премии Ника и фестиваля Дух Огня; разглашать сюжет по договору им запретили, иначе тюрьма лет на десять, как за убийство. Но Антон, конечно, эту их историю знал досконально, она стала частью его жизни, его и Ниночки. Можно уже без номера.
Разумеется, нельзя было исключить из памяти новой Ниночки воспоминания старой Ниночки о детстве, о родителях и обо всем прочем. И Ниночка помнила, и время от времени ей хотелось, к примеру, съездить в гости к родителям (вместе с Антоном, как правило), поездки эти в реальности были, конечно, невозможны (вряд ли настоящие родители настоящей Ниночки обрадовались бы появлению двойника своей дочери, да еще с каким-то чудным мужиком в придачу). Так что все эти поездки, телефонные разговоры и прочее подобное, как с родителями, так и с друзьями (из прежней, так скажем, жизни) осуществлялись лишь в воображении Ниночки. Точно так, как только в ее воображении существовало знакомство с Антоном, выдуманное командой сценаристов.
Антон и Ниночка устроились на Урале (кажется, все-таки в Екатеринбурге). Антон работал на стройке на подъемном кране, Ниночка - в библиотеке, в читальном зале. Ниночка Антона любила, а он, по-прежнему, любил другую – с мужем Колей и двумя рыжими мальчишками. Ту, которая смотрела на него с жалостью. И отводила глаза, если вдруг встречалась с ним в лифте. И жила какой-то своей, отдельной от Антона, жизнью, таинственной и непостижимой.
Антон терпел примерно год, а потом он Ниночку2 выключил и вернул разработчикам.
А сам уехал еще дальше на Восток. В Иркутск.

Старость меня дома не застанет – я в дороге, я в пути…
Была и такая песня. Обещала, что от старости можно убежать. Если сил хватит. Главное – не останавливаться.
Не будем смеяться над давнишней песней, есть в ней своя правда.
А в чем она состоит, правда?
А в том, что ты бежишь по тонкому льду, остановишься – провалишься. Песня (как мне кажется) представляла (нам) жизнь тонким льдом над темной бездной. Бежишь, летишь. Берега впереди нет и не будет. Бежишь, летишь от старости. Которая суть смерть.
Ты бессмертен, – поет песня.
Сейчас внушают: движение – жизнь.

Старость в тебе от рождения. От зачатия. От замысла. Она и есть ты. Залог твоего освобождения.
Лет примерно двадцать назад я спрашивала своего умнейшего и чуткого (чуткого к не только к себе, но и к другим) старшего друга, боится ли он смерти.
Нет, – был ответ.
А не хотели бы вы стать вновь молодым?
Нет. Я устал. Мне достаточно.
Бабушка на тот же вопрос отвечала так:
Нет. Если только вернуться в мое время.
Время нынешнее было ей чуждо. Хотя по-прежнему (или все же иначе?) цвели по весне яблони. Цвели, отцветали, давали плоды. Солнце светило сквозь листву, мерцали тени. Бабушка любила все это и многое другое. Но время переменилось. Как ветер в «Мэри Поппинс». Пора открывать зонтик и улетать.
Никто не спросит у желтого листа, не хочет ли он вновь помолодеть, зазеленеть, а если вдруг спросит, то лист ответит (каким-то чудом): так ведь осень, ветер северный (как в песне Круга: Владимирский централ, ветер северный…). Так что старость – это северный ветер. При том что солнце светит и яблони цветут. И маленькая девочка (лет пять на этой земле прожила) бежит за кошкой. Календарь обещает весну, северный ветер принесет снег, для девочки этот снег станет чудом – самой удивительной новостью во вселенной.
Счастлива ли девочка? (Старости в ней пока одна лишь крохотная темная капля.)
Всяко может быть. Счастливое детство, счастливая старость, счастливая жизнь – это только в кино случается, и то не всегда убедительно.
Но солнце прекрасно. И кофе пахнет умопомрачительно. И песня трогает душу. Было бы здоровье. Да грела бы любовь. Маленьких, больших, – всех.

В старости человек становится прозрачным, пропускает свет. Не солнечный и не электрический, и даже не лунный, а потусторонний. Вот правда. Я смотрю на собственную руку и вижу. (Помните, в «Волшебной горе» Манна герой смотрит на свою руку, просвеченную рентгеном, и видит не руку, а ее скелет, то, что от руки останется, когда плоть исчезнет; видит себя после смерти.)

Я работаю в Музее кино. Сейчас экскурсии не провожу, но раньше проводила.
Любила, когда приходили пенсионеры. Организованная, спокойная группа по программе «Московское долголетие». Дети прекрасны, но пенсионеры лучше, потому что мы (я и они) – из одного времени. Я говорю: «Летят журавли». Они отвечают: да-да, видели. Хотя бы отрывки по телевизору. Я скажу: «Застава Ильича» («Мне двадцать лет»). Кто-то непременно откликнется: видела, видел. И почти все смотрели фрагменты по телевизору: вечер поэтов в Политехническом, улицы Москвы. Так называемую хронику (постановочную или нет – не так уж важно).
Многих запечатленных в хронике (или в игровом кино) людей нет на свете, но тени их живы: ходят, говорят, плачут, смеются и прочее разное. Смотришь на них – как будто заглядываешь по ту сторону бытия. Пенсионеры помнят старые фильмы. Или не помнят. Помнят старых (прежних актеров). Или не помнят. Их всех, и помнящих и не помнящих, завораживают живые тени на экране.
Все наши тени останутся после нас на какой-то срок. На фотографиях, на видео (слава нынешним смартфонам). Но тени – это не мы. Нас не будет.

В Муром, пока жива была бабушка, я приезжала почти каждое лето. В детстве с родителями, на долгий срок (месяц-два), а в молодости на несколько дней. Приду со станции, обнимемся, отмечу: бабушка стала меньше ростом. Поедим муромской (бабушкиной) картошки с огурцами, к примеру, собственной засолки, с собственной грядки. Выпьем чаю с московскими гостинцами. Посмотрим фотографии в альбоме. Поговорим. На другой день я съезжу в город (с нашей окраины – в центр) или, может быть, дойду пешком. Посмотрю на Оку, загляну в книжный, съем жареный пирожок с повидлом (пять копеек у тетки возле рынка), прокачусь на колесе обозрения. Вернусь. Помогу чего-нибудь мелкое по хозяйству, пол, скажем, протру, за водой схожу на колонку, яблоки (падалицу) соберу. И уже немного соскучусь.
Телевизор включим вечером. Соседка зайдет в гости, чай выпьем, поговорим. Сыграем в «дурака», обсудим «Просто Марию» или что-то еще. Возьму с этажерки «Детство» Л.Н. Толстого, перечитаю. Или перелистаю подшивку «Нивы» за 1912 год, бог знает, откуда она у нас, я не удосужилась спросить. Попрошу бабушку рассказать о деревне. Деревню, детство она любила вспоминать, это была действительно ее счастливая пора. А я любила слушать.
Надо сказать, что с билетами тогда было непросто. Очереди громадные, хотя поездов полно, сейчас их гораздо меньше. И вот собралась я уезжать, билет добыла в общий вагон, отправление ранним утром. Бабушка приготовила мне с собой трехлитровую банку вишневого варенья, но я брать отказалась. Куда мне его? В рюкзак? А потом лезть в общий вагон? Так придавят, что и банка не уцелеет.
Отказалась и отказалась, собралась утром и потопала.
Вылетело из памяти, почему я на этом поезде не уехала. Кажется, так и не втиснулась в вагон. Жуть.
Вернулась. Бабушка копошится в саду (цветы что ли поливает) и плачет. Из-за этой банки. Мы обнялись, бабушка успокоилась, сходила к соседке тете Нине, она и достала мне билет в плацкарт (работала в железнодорожных кассах, но не на вокзале, а в городе). Банку я завернула в какое-то старое одеяльце, затолкала в рюкзак и увезла в спокойном плацкартном вагоне (все-таки один человек на место, а не четверо-пятеро или сколько влезет).
Старость всегда одинока, так мне думается. Именно потому, что мир едет, бежит, летит, а ты остаешься на месте, как бы в забытьи. И дары твои этот быстрый, скорый, молодой мир принимает из милости. (Хотя чай с вареньем мы пили с удовольствием. Но, конечно, могли и конфетами обойтись.)
Правда, одиночество одиночеству рознь.
В Муроме мы ходили мыться либо в железнодорожную баню, либо в заводскую. (К чему эти подробности? – не знаю.) Заводская была поменьше и вроде бы поближе.
Как-то раз в предбаннике, уже одеваясь, я увидела голых старух, они тащились, держась одна за другую. Человек двадцать. Одна за другой, одна за другой. У кого-то не было груди. Дверь перед ними была открыта ее придерживали. За дверью клубился пар, туда они и вступали, в пар, в жар, мыться в казенных тазах. (Мы-то из дома носили свои тазы. И ходили, конечно, не босиком, как старухи, а в сланцах, так мы тогда называли меж собой резиновые шлепки.)
Старухи были из дома престарелых, сироты.

На ВДНХ есть кафе у прудов, называется «Счастье есть». Я там пила как-то раз кофе (так себе кофе), смотрела на воду, болтала с приятельницей, не думала ни о старости, ни о смерти, ни о том, что было, ни о том, что будет, ни завтра, ни через десять лет, ни через сто.

(Кстати, уже и кафе этого нет. Что-то там другое на его месте. )

Мальчик Дима возвращался после тренировки домой. Он занимался карате в клубе Ленина. Он, может быть, потому и занимался, чтобы потом, вечером, возвращаться домой кружным путем, мимо завода Дзержинского и старых деревянных бараков. Почему не коротким путем, а кружным? Потому что в одном из бараков жила их учительница рисования, и Дима смотрел на ее окно, когда проходил мимо. В окне – за синей занавеской – почти всегда горел свет, Дима смотрел на него, как на синюю звезду. Замедлял шаг, останавливался и шел дальше.
Однажды он шел мимо барака, свет в окне горел, а во дворе на веревке висела нежно-розовая блузка, и с нее капала вода. Димка совершенно потрясен был видом этой капающей блузки. Потому что ее носила Римма Николаевна, так звали учительницу. Димка стоял и смотрел на блузку, как помешанный, ему казалось, что ничего более странного он в жизни не видел, ему казалось, что блузка смотрит на него перламутровыми пуговицами. И вдруг свет в окне учительницы погас. Дима подумал, что вот сейчас она подступит к окну, отогнет занавеску, выглянет на улицу и увидит Диму, как он стоит столбом в желтом свете уличного фонаря.
Дима ринулся бежать. Мать потом спрашивала, отчего он так несся, запыхался, думала, что его кто-то напугал, волновалась.
Больше он этим долгим кружным путем не ходил, а только коротким.
Кстати говоря, Дима уже не занимался у Риммы Николаевны, вырос из рисования, из начальной то есть школы, учился в пятом классе на хорошо и отлично. Плюс спортсмен, плюс примерное поведение. Мать нарадоваться на него не могла, а для бабушки он был воздух, вода и свет. Отца Дима иногда видел, ездил к нему в монастырь; пригородный поезд, потом автобус. Отец был не монах, а послушник. Ходил тихим шагом, смотрел на сына робко, говорим едва слышно. Дима прислушивался. Как-то раз отец объяснил, что раньше, до монастыря, ему жилось тяжело, неспокойно, а сейчас легко.
– Что скажут делать, тем и занят, а если есть время, то стою и смотрю, вот хотя бы на тебя или на облако в небе, или на грузовик, как он идет по дороге, и все это мне кажется удивительным. Их вижу, себя не помню.
Про самозабвенное смотрение говорила и Римма Николаевна на своих уроках в начальной школе, Дима запомнил. Они рисовали сухую ветку, которую учительница подобрала по дороге на урок. Такую серую, изогнутую. Она поставила ветку в пустую стеклянную банку и задала нарисовать. И сказала, что прежде чем хвататься за карандаш надо в эту ветку всмотреться.
– Попробуйте ее почувствовать, – так она сказала. – Чтобы между вами образовалась связь. И тогда только начинайте работать. Стараясь не утратить связи.
Может быть, она как-то иначе выражала свою мысль.
Дима тогда смотрел на ветку, смотрел, но никакой связи не чувствовал, ветка и ветка. Ничего рисовать не стал. Римма Николаевна не ругала. После урока Дима подошел к этой ветке, взял ее из банки, подержал в руках и разломал, она была совсем сухая и разломалась легко. И тут Римма Николаевна не стала его ругать. Сказала только: выбрось. Дима выбросил обломки в урну. Ему было нехорошо на душе, но недолго, уже к вечеру он забыл эту ветку.
Димка закончил первую четверть пятого класса на хорошо и отлично, мать повезла его в Москву смотреть Кремль и прочее, Димка от Москвы устал, да и мать устала, так что возвращение было самым прекрасным временем в их путешествии. Бабушка ждала дома, напекла пирогов с яйцом и капустой, их Димка обожал. Дорога домой и сам дом, и бабушка, – все поначалу, после возвращения, казалось немного странным, как будто не совсем прежним, а ночью Димка проснулся и не мог понять, где он, в каком доме, что это за звук такой, а потом почти сразу сообразил, что это работает холодильник ЗиЛ, и что дом свой.
После каникул Димка узнал, что Римма Николаевна у них больше не работает, вышла замуж за какого-то инженера, переехала в Северный микрорайон, устроилась в тамошнюю школу.
Димка заскучал. Ему неинтересно стало ходить на уроки, учиться, он скатился, как тогда выражались, на тройки. Мать и бабушка его не упрекали. Димка стыдился сам себя, но ничего поделать не мог. Как-то раз в самом конце ветреного, сырого февраля он вышел из дома в школу сильно заранее, соврал матери, что хочет позаниматься до уроков с одной девочкой-отличницей, а сам поехал в Северный, отдал кондукторше в автобусе пятачок из мелочи на буфет. В Северном была одна только школа, и вход в ней был только один. Вот Димка и дежурил у этого входа, вернее, у крыльца новенькой пятиэтажной школы со спортплощадкой, физкультурным и актовым залами, не то что их дореволюционная школа в один только этаж, со старыми допотопными партами в кабинетах и без всяких там залов.
Дети шли. На Димку никто особо внимания не обращал. Стоит и стоит. Минут за пятнадцать до начала занятий появилась Римма Николаевна. Она увидела Димку, удивилась, спросила, что он тут делает, не переехал ли тоже в Северный. Димка сказал, что нет, не переехал, что стоит здесь по одному делу, а по какому делу, не сказал. Римма Николаевна смотрела на него и улыбалась. Спросила, как там у них. Димка сказал, что нормально.
– А у вас?
– Хорошо.
Она попрощалась и ушла. Прозвенел звонок.
Димка потоптался на опустевшем крыльце и поплелся к остановке. Успел ко второму уроку.

Мне шестьдесят один, маме – восемьдесят семь, мы живем вместе, в одной квартире, отнюдь не как чужие, далекие друг от друга люди, мы близки, хотя и не все части моего мира (и не все части маминого мира) проницаемы для кого бы то ни было. Так вышло, этого не изменить.
Наша жизнь, как и жизнь большинства (я уверена, что большинства) на девяносто девять процентов – рутина. Каждый день похож на другой. Не считая одного процента. Сейчас мне кажется, что половина этого процента – новости, которые мы слышим (не всегда вслушиваясь) по радио. На кухне.
Радио звучало у нас на кухне (на кухнях – в Чите, Забайкальске, во Фрунзе, в Усть-Каменогорске, в Муроме…) всегда. Сколько я себя помню. Радиоточка. Затем приемник, - довольно увесистый, с ручкой, со стеклянной шкалой. В Муроме приемник был совсем допотопный, громоздкий, его стеклянная шкала с именами городов мира (не исключая Лондона и Парижа) светилась зеленым, подводным (в моем представлении) светом. И мне в детстве приходила на ум фантазия, что по этому допотопному приемнику можно поймать сигналы давно прошедшего времени, тем более что он их исправно передавал – старые, тридцатых годов, песни, театральные постановки. В моем детстве, в семидесятые годы двадцатого века. Приемник Grundig появился уже на нынешней кухне, в городском поселении Московской области. Сейчас мы слушаем радио по музыкальному центру, в нем ничего не работает (CD не послушаешь), кроме радио, а свет за стеклянной шкалой оранжевый, теплый.
Встаем мы рано, окна в домах почти все еще темны. Я неизменно вижу только два золотых окна. Как сигналы с дальних планет. Как дружеский привет.
Мы встаем, мама варит кашу, я принимаю душ, садимся завтракать, радио говорит. О сбитых дронах. О взрывах. О мирных переговорах. О выборах, у нас или в какой-то другой стране. О ценах. О налогах. О ключевой ставке. О погоде. О фильмах. О цензуре. Иноагенты, враждебные государства, поезд сошел с рельсов, погибли люди. И десять, и двадцать лет назад мы сидели на этой же кухне, завтракали, радио говорило. Я бы сейчас послушала тогдашние новости, вполне мирные. Вроде бы. Если не считать взрывов в переходе на Пушкинской площади, в метро, в многоэтажных домах; если не считать.
Мы тогда слушали «Эхо Москвы», сейчас такой радиостанции нет, закрыли, слушаем «Радио-коммерсант», «Эхо» было интереснее, разнообразнее. «Коммерсант» бесконечно повторяет одно и то же, одни и те же новости, по кругу.
– Давай, лучше песенки, – говорит мама.
Я нахожу радио «Ностальгия» и мы слушаем песенки. Из ее молодости, из моей.
Доедаем кашу. Варим кофе. Я собираюсь на работу.

Люди не раз наблюдали этот вечерний автобус, весь освещенный изнутри, так что можно было рассмотреть пассажиров и водителя. Он появлялся вдруг, из воздуха, шел до перекрестка, исчезал вдруг, в никуда. Автобус из старых, как будто пожелтелых, с осыпающимися краями, времен. Желтый Икарус венгерского, кажется, производства. Появлялся – исчезал.
Многие прохожие и жители домов вдоль той улицы фотографировали сияющий давно погасим светом автобус на смартфоны и профессиональные камеры. Великое множество снимков появилось в интернете. Иные – прекрасного качества, так что во всех подробностях видны были лица пассажиров и водителей. И некоторые из этих лиц были опознаны, в том числе, самими, так сказать, лицами, уже состарившимися, уже позабывшими этот автобус и себя в нем. Позабывшими поездку, которая теперь являлась вновь и вновь, а зачем являлась, непонятно.
На телевидение, конечно, не упустили такой занятный сюжет, пригласили всех опознанных пассажиров (кто еще оставался жив), многие согласились. Каждый рассказывал о своей жизни. Хотя, как можно рассказать о жизни (любой), не представляю. Все равно что рассказать «Войну и мир» в школьном сочинении. Ну, как бы то ни было.
Автобус начал появляться в начале октября, а середине ноября исчез. Как не было. Разумеется, больше никто не приглашал оставшихся в живых пассажиров ни на какие передачи.

Кассирша в кассе, гардеробщица в гардеробе, смотрительницы в порученных их наблюдению залах. Кто они? Как их зовут? О чем они думают?
Никто, никак, ни о чем.
Вернее, это неважно. Не имеет значения. А что имеет? Они – часть музея, вот что. Они ему принадлежат. Они его глаза и уши. За стенами музея они от него освобождаются, становятся другими людьми, которые, впрочем, тоже не просто люди, а часть, не музея, а, к примеру, подземки. Или троллейбуса номер одиннадцать, который каким-то чудом (всегда удивляюсь) преодолевает забитую машинами площадь Восстания и поворачивает с Невского проспекта на Суворовский, в перспективе которого (в этом городе полно перспектив) высокий белый собор. Кажется, на фоне неба. То синего, то серого, то совсем мрачного.
Они – часть троллейбуса. Который часть улицы. Которая часть города. Который часть мира.
Кстати, о художественном приеме «часть вместо целого». В кино: ходил себе человек, носил пенсне, потом человека застрелили, он упал с корабля в море и утонул, а пенсне упало не в море, а на палубу (иди зацепилось за канат), и вот оно валяется на палубе (или висит на канате), и нам говорят киноведы, что это не само по себе пенсне валяется (или висит), а часть вместо целого, где целое – это человек в пенсне. И вот человека нет, а пенсне осталось, и в каком-то смысле оно до сих пор этот человек, вроде как не утратило с ним связь.
Часть вместо целого - суть дедуктивного метода Ш. Холмса. Связи не распадаются. И пенсне всегда будет человеком в пенсне, хотя и не все это будут знать (понимать). Ведь не каждый посетитель музея или даже ученый-исследователь знает, часть чего этот древний глиняный осколок. И я не про кувшин, от которого он откололся, а про маленький мир, семейный, уютный (почему бы и нет), частью которого был кувшин.
Вот мы и вернулись к музею. Не к музею вообще, а к тому, где нет никого, потому что кассирша, гардеробщица и смотрительницы не в счет.
Начало рабочего дня, холодно, ветер ледяной, недобрый, в музей, потянув на себя тяжелую дверь, входит посетитель. Он замерз, он едва может шевелить пальцами. Дверь за ним затворилась, он стоит в тепле и тишине, и ему кажется, что он спасся. На нем очки, холодные стекла в тепле запотевают. Посетитель снимает очки, смотрит близорукими глазами, его привлекает свет в окошке кассы, на свет очень приятно смотреть.
Посетитель подходит к кассе, смотрит указанные на листочке цены (пенсионерам скидка), ему до скидки еще далеко, жить и жить. Он просит билет за полную стоимость, достает карточку, прикладывает к аппарату, получает на руки билет.
Ему так хорошо здесь, тепло, сонно, что не хочется раздеваться. Но в пальто в залы не пустят, а оставаться в фойе неловко. Хотя он не собирался ничего здесь смотреть, зашел погреться, перевести дух, потянуть время. Улица, на которой стоит музей, в стороне от центра, хотя и недалеко от него. Здесь, в этом углу, нет туристов, нет кафе, столовых и ресторанов, прохожему кажется, что и его здесь нет, потому что в этом углу нет времени, а человек вне времени не существует.
Посетитель подходит к маленькому гардеробу. В нем сумрачно. Присматриваешься и видишь, что внутри, на стуле кто-то сидит. Кто-то, некто. Посетитель расстегивает пальто (выталкивает из петель холодные пуговицы), снимает, кладет его на барьер. Некто поднимается, забирает пальто, уходит и возвращается, кладет на барьер номерок. Ну вот, теперь он тоже часть музея, посетитель с билетом.
Указатель: начало экспозиции. Посетитель послушен, следует заданному направлению. Он вступает в полутемный зал, освещены только витрины, и то неярким светом. Он ходит и всматривается. Надевает очки. Он начинает читать пояснения и бросает. Пояснения сбивают с толку, что-то нарушают, какую связь между выставленными предметами и человеком, который на них смотрит.
Его воображение поражает синий бык с красными рогами, на рогах бык несет спеленатого младенца. Хотя лицо младенца кажется взрослым. Наверное, это чей-то бог. Наверное, стоит писать с большой буквы: Бог. Это музей религий, здесь кругом Боги; в виде птиц, в виде узкой и длинной лодки с множеством фигурок на ней. Хотя, может быть, лодка – не Бог. Кто знает, ведь посетитель не читает пояснений, он просто смотрит.
Синий бык с красными рогами, серебряное деревце, крест, человек со множеством рук. Все это кажется и странным, и жутковатым. Все Боги в одном месте. Посетитель говорит синему быку: спаси и сохрани; говорит серебряному деревцу: спаси и сохрани; говорит птице с женским лицом: спаси и сохрани. Каждого Бога просит простить и сохранить. Смотрительниц он не замечает (а то бы их тоже попросил).
Вышел на лестницу. Спустился по ней с одной каменной ступени на другую до первого этажа. Увидел небольшое помещение, думал, там тоже что-то выставлено, какие-нибудь Боги за стеклянными витринами. Но там за стеклянными витринами располагались чипсы, орешки, бутерброды. Можно сунуть денежку в щель, аппарат ее примет и выкинет в лоток чипсы или орешки, и отдаст сдачу, все по-честному. И горячий кофе можно взять. Посетитель бы с удовольствием выпил горячего кофе. Но не стал, не захотел шума, гудения. Этому месту очень уж шла тишина. Так что он проследовал мимо автоматов.
У гардероба долго искал номерок, нашел, получил свое пальто, оделся и вышел, как будто его здесь и не было.