Оля и Света перепутали чемоданы.

Оля схватила розовый чемодан Светланы, Светлана схватила розовый чемодан Оли. Мудрено было не ошибиться. Даже царапины совпадали.

Света и Оля прилетели на одном самолете, друг друга они не знали.

Света успела на электричку в 20.00. Приехала на Киевский вокзал, спустилась в метро. Воскресный вечер, народу немного.

Она катила в грохочущем вагоне подземки, смотрела на свою загорелую руку. Вот и осень, – так примерно думала. Воображала, как доберется до дома, откроет чемодан, вытащит коробку с камамбером, достанет из сумки прикупленный в дьюти-фри шардоне, устроит пир. Белье бросит в стирку. Позвонит Кольке. Нет, Кольке она позвонит завтра, а сегодня Аллочке, пусть доложит, как тут Колька без нее развлекался. Но прежде (Аллочка надолго) примерит купленные в Милане босоножки. Если после Аплочки останутся силы, досмотрит «Настоящую кровь» (неужели вампир Билл умрет? вот ужас, вот тоска!).

Светочка мечтала в полупустом вагоне, ее загорелая рука лежала на розовом заслуженном чемодане, придерживала; колесики у него резвые, того и гляди завертятся, беги тогда догоняй.

В это самое время Оля шла и катила точно такой же чемодан (до последней царапины; хотя говорят, что царапины и шрамы, как отпечатки пальцев, неповторимы). Оля шла не одна, ее встретил муж Михаил (он тащил на плече багажную сумку – ручная кладь), шагали они к машине, которую Михаил оставил на парковке. Он говорил, что на работе завал, что дети счастливы на даче, что Даша (сестра Михаила) родила, ребеночек крупный, богатырь, имени еще не придумали.

– Я предлагал, чтоб Илья, раз уж такой здоровяк.

До дому добрались спокойно. Обнимались в прихожей и целовались.

– Порвешь! Медведь.

– Пахнешь морем.

– Воняешь потом.

– Всё одно, соль.

После душа Оля открыла чемодан, достала камамбер. Из сумки вынула шардоне.

– В холодильник забрось.

– К черту холодильник, сил нет ждать.

– Потерпи. Я тебе рубашку купила. Смотри, пуговички какие, прелесть, и синие эти полосочки. К твоим хитрым глазам. А себе я взяла босоножки, не удержалась, видела у нас точно такие, в два раза дороже, на Кузнецком. Хорошо?

– Прекрасно.

– Рубашку примерь. Как на тебя шили.

Точно такая же рубашка лежала в точно таком же чемодане в квартире на другом конце Москвы. Размер, полоски, всё совпадало. Носить ее будет Коля и носить с удовольствием, до упора, пока манжеты не изотрутся.

Ни Оля, ни Света никак не заподозрили, что спутали чемоданы. Содержимое их совпадало почти полностью. Зубные щетки, крем для лица, крем для тела, тушь для ресниц, белье, футболки, джинсы, сувениры, даже лекарства были те же в одинаковых черных косметичках. Правда, Света наткнулась в собственном чемодане не чужую книжку. Книжицу.

Затрепанная, в бумажной обложке. Чужая, на чужом языке. Французский вроде бы. Фиг его знает. На обложке мужчина в надвинутой на лоб шляпе. Лицо в тени. Может, интересная. Как узнать?

Аллочка посоветовала выкинуть.

– Еще неизвестно, кто ее тебе сунул в чемодан и с какой целью. Вдруг заразная.

________________
*рассказ был опубликован в соцсетях Елены Долгопят без названия

Анна Григорьевна выиграла сто тысяч рублей. На другой день она покатила с Ксюшей в Москву утренней электричкой. Деньги лежали в белом конверте во внутреннем кармане сумки.

Всё казалось праздничным: и снег, и электрический свет фонарей, то желтый, а то белый, мятный. Темные деревья, черные тени, лица пассажиров, сонные и тихие. Ксюша в Москву не выбиралась давно, лет, пожалуй, двадцать, и удивлялась переменам в устройстве электропоездов, с любопытством слушала жалостливые рассказы попрошаек. Анна Григорьевна каждому подавала по десять рублей.

Ходили по вагонам певцы и музыканты, и от одной старой военной песни Ксюша так растрогалась, что подала исполнителю пятидесятирублевую бумажку, не жалко. И все было радостно, свежо, и пахло дорогой.

В Москве спустились в метро, прошли турникеты.

– Вот так да, – говорила Ксюша, – как строго.

Анна Григорьевна улыбалась. Сумку она держала крепко, берегла в толпе.

Вышли на Охотном ряду.

– А как эта станция раньше называлась? – спросила Ксюша.

– Да я уже и не помню. Как-то называлась.

– Ах, как все забывается, а еще говорят, что можно вспомнить прошлую свою жизнь, эту бы в памяти удержать.

Красная Площадь. Мавзолей. Луковки-маковки старинного храма. Брусчатка. И вот же он – ГУМ. Государственный универсальный. Лучший магазин в мире.

Звучит советская музыка, продают мороженое в вафельных стаканчиках, народу не так чтобы много, все больше туристы, фотографируются.

Посмотрели витрины, вошли в отдел.

– Я бы хотела выбрать пальто, – строго сообщила Анна Григорьевна молоденькой продавщице. – Желательно длинное и прямое. Без причуд. Согласно возрасту.

– У нас, женщин, возраста нет.

Продавщица несла то одно пальто, то другое, то с меховым воротником, а то без. Анна Григорьевна надевала очки, смотрела состав, смотрела цену. Настало чудесное время скидок, и кое-что оказалось ей по карману, вполне. И Анна Григорьевна чувствовала себя уверенно, и ей нравилось примерять, выхаживать перед Ксюшей и продавщицей. Ксюша смотрела восторженно.

Анна Григорьевна никак не могла решиться на выбор. То ей казалось, что пальто великовато в плечах, то цвет виделся неподходящим. Мерить, смотреть на себя в большом зеркале, трогать дорогущую ткань, касаться шелкового, воздушного меха, - это было чудесно.

Они не утомлялись. Они, как будто уехали в отпуск, далеко от забот и рутины.

Пообедали в гумовской столовой, Анна Григорьевна угощала. Выпили кофе. Взяли в буфете по бокалу белого вина. Поглазели на посетителей, умиляясь маленьким деткам. Отдохнули и вновь отправились разглядывать витрины, примерять, беседовать с продавцами о качестве и традициях.

Анна Григорьевна так ничего и не купила, не решилась. Но и по этому поводу сожалений не возникло. Возвращались удовлетворенные.

От станции Анна Григорьевна проводила Ксюшу до ее дома.

Ксюша привстала на цыпочки и поцеловала подругу в холодную щеку.

Анна Григорьевна улыбалась.

Она вернулась домой, поставила чайник, подумала, что, конечно, покупать пальто за такие деньги – безумие. Куда в нем идти? За хлебом?

Отложу Игорьку на свадьбу, – так она решила.

Легла спать и уснула, совершенно довольная прожитым днем.

По радио объявили семь тридцать утра, за окошком прибавилось света. Леша пил сладкий чай, громыхал в стакане ложкой. После чая он вычистил зубы, оделся; спросил Варю, захватить ли ему зонт, и Варя сказала захватить и сказала, чтобы взял в их буфете пирожков, пять с яблоками и пять с капустой, к вечернему чаю.

Будем пить чай, есть пирожки и сумерничать, – пропела Варя. Поцеловала и закрыла за ним дверь.

Леша спустился на медленном лифте и вышел на улицу. Поздоровался с соседкой и побрел к метро.

Он шел мимо остановки, автобус как раз притормозил и открыл двери. Леша вдруг понял, что ему необходимо сесть в этот автобус. Чувство было столь сильным, что Леша не мог не послушать. Он поднялся в автобус, который тут же затворил двери и покатил. Леша растеряно огляделся. Места были. Леша постоял в движущемся автобусе и сел у окна. Посмотрел изумленно на собственные руки, на городскую улицу, бегущую за стеклом. Чувство говорило, что он все делает правильно, ехать надо.

Автобус катил долго, но Леша не скучал, он глазел на пассажиров, смотрел в окно. Ничего не происходило, но Леша знал: что-то важное совершается в его жизни. Автобус ехал то тихо, то быстро, то заполнялся до упора, а то вдруг пустел, и тогда Леша вновь садился на освободившееся место, которое уступал старикам и женщинам с детьми. Автобус катил уже по самой окраине, утреннее солнце зашло за тучу, в сумерках водители включали фары.

Автобус выехал за город, из пассажиров остались Леша и тетка с поджатыми губами, она держала на коленях большую сумку, в которой кто-то шуршал и вздыхал, и вздохи эти казались Леше совсем человеческими. Автобус выехал летел по гладкому шоссе, Леша ухватился покрепче за поручень. Под серым небом зеленела трава, над дальними домами поднимался дымок. Автобус сбросил скорость, и Леша понял, что пора выходить. Он спрыгнул с высокой подножки, двери замкнулись. Тетка с поджатыми губами смотрела из окна, Леша поднял руку и помахал тетке. Автобус унесся. Леша знал, что надо перебраться на ту сторону и направиться к домам. Он оглядел пустынное шоссе и пошел. На другой стороне сразу увидел тропинку.

Шел под тихим небом, дома приближались, пахло дымом. Совершалось что-то важное. У самых домов Леша понял, что достиг цели. Он мог остановиться и стоять, а мог идти в любую сторону, это уже было всё равно. Как будто бы Лешу держали и отпустили. Бросили. Стало пусто.

Леша потрогал растения вокруг. Дрожала в воздухе стрекоза.

Вииить! – проорал кто-то.

Леша поднял руку, часы строго показывали десять ноль три. Леша достал мобильный, сигнала не было. Леша повернул к шоссе. Он добрался до обочины. Дождался автобус, позвонил на работу, извинился за опоздание, сказал, что уснул в пути.

В первом письме Дашка написала:

«Стройматериалы закрылись».

И добавила:

«Надо же».

И еще:

«Куда теперь бежать если что?»

Хотела написать про сумерки, про старый, выщербленный асфальт, про газик, который уже лет десять как ржавел возле натянутых между столбами веревок (во всякое время года висели там детские ползунки, наволочки, простыни, полотенца, футболки, иногда очень подолгу висели, успевали высохнуть и вновь намокнуть под дождем или под мокрым снегом). Хотелось написать Дашке про холодный воздух, про огни в окнах, а, главное, про голос, который повторял всё одно и то же:

- Тебе смешно?

С разными интонациями одно и то же:

- Тебе смешно? Тебе смешно? Тебе смешно?

Дашка обошла газик и увидела мужчину, это он твердил в телефон на все лады:

- Тебе смешно? Тебе смешно?

Нет, не написала.

Про Стройматериалы вычеркнула. Взяла новый листок.

«Пишу, Витя, как и обещала. Доехала на тридцать пятом нормально. Мать дома, ждала, в окно меня увидела. Петька ждал. Мы ему сказали, что ты в командировку уехал. Он сказал, чего врете, он в тюрьму сел, только он не виноват, потому что они все на него налетели, а он отбивался. Вот и отбился. Это я уже от себя говорю. Такой грех взял на душу.

Снега нет, но кажется, что всё-таки будет ночью.

Скучно без тебя».

Такое письмо. Витька его получил недели через две. Читал и перечитывал.

Дашка писала ежедневно (ежевечерне), как он просил, держала слово, даже втянулась, и когда он вернулся по условно-досрочному, ей всё хотелось сесть вечером за протертый насухо кухонный стол и написать, чего случилось за день: последнюю чашку в голубом сервизе разбили, зарплату повысили, Петька получил вдруг по химии пять и растерялся. И курить начал. И вырос из ботинок, изо всего вырос, что летом было куплено.

Все ее письма Витька сберег и привез домой в картонной коробке. Дашка взялась перечитывать, над иными поплакала. Ей казалось, что вся ее жизнь в них, день за днем, строка за строкой, все восемь лет. Иногда она даже вспоминала незаписанное. Сумерки. Голос. Тебе смешно?

Очень скоро коробку забросили на антресоли, позабыли.

Через много лет Витька, а вскоре за ним и Дашка ушли в лучший мир. Петя приехал в родительский дом, нашел короб, почитал материнские послания. Над иными поплакал.

Он тоже порой вспоминал то, чего в письмах не было, свои какие-то сумерки и голоса. Свою жизнь.

На той лавке, где нянька обычно дожидалась Петю, сидела хмурая тётка.

– Здравствуйте, – сказал Петя.

Тетка не отвечала.

Петя постоял, посмотрел, как она чистит апельсин, как падают на черный асфальт оранжевые, с белой изнанкой, ошметки, как разрывает тетка обнаженный, дрожащий апельсин на дольки, как течет по ее пальцам сок, как пожирает она и как, пожрав, отдыхает. Она отдыхает, апельсин переваривается у нее в животе, ошметки светятся оранжево-белым светом, текут по небу синие тучи, ветер несет сухие листья, отжившие души.

Петя оглядел сквер, подумал и отправился домой. Один. Впервые в жизни. Рюкзак, который обычно нянька забирала у него, закинул на плечо. Дорогу он помнил.

Прошел тихим сумрачным переулком до перекрестка, дождался зеленого, хотя дорога была пуста, перебежал на ту сторону, не удержался и зашел в магазинчик, выгреб из кармана мелочь, пересчитал и взял самое дешевое мороженое, белый брикет в вафлях. Съел тут же, у окна. Погода успела перемениться, валил снег.

Петя выбежал из магазинчика. За белой снежной завесой желтели огни. Петя шел навстречу летящему снегу и представлял, что сейчас война, что он разведчик и должен дойти, иначе все погибнут, все люди в стране. От него одного зависела их жизнь. И Петя шел. Передохнул в аптеке, поглазел на пузырьки и коробочки, на людей в медленной очереди. Он позабыл, куда надо сворачивать от аптеки, свернул так, чтобы снег не мешал, чтобы не в лицо, и снег принес его к парку с громадным колесом обозрения. Петя вспомнил, что в парк они ходили, но с другой стороны, с парадной, а здесь были задворки, заросли. Петя потрогал ржавый штырь ограды. И побрел вдоль нее.

Снег прекратился. Петя оглядывался, колесо вращалось. Петя видел фигурки в освещенных кабинках, кабинки покачивались. Послышалась музыка, показались каменные колонны. Человек деревянной лопатой сгребал снег в большую гору, она сверкала в электрическом свете. Петя обошел гору и поспешил по шумной улице. Мимо больших окон, за которыми сидели перед дымящимися чашками люди. Петя бежал, пока не задохнулся. За автобусной остановкой он увидел свой дом. Черной промозглой аркой вошел во двор. Посмотрел на окна. И устало потащился к подъезду. Поднял худенькую руку к домофону и не мог вспомнить код.

Вышла женщина и пропустила Петю в подъезд.

В сумерках он подошел к подъезду. Стоял у железной двери и не мог вспомнить код. Думал растерянно о пролетевшей жизни.