Собирались они долго или, лучше сказать, степенно. Встали, как обычно, в три утра, убрали постели, каждая свою. Пока младшая сестра принимала душ, старшая поставила чайник и сварила овсяную кашу. Включила радио, негромко, чтобы не потревожить соседей. Позавтракали. Младшая мыла посуду, старшая принимала душ. Оделись. Завернули в бумагу для запекания хлеб с маслом. Положили в рюкзак. Туда же положили порожнюю бутылку. Туда же положили косметичку с лекарствами. Выключили свет, перекрыли газ, перекрыли горячую и холодную воду. Посидели перед дорогой. Радио молчало. Где-то у соседей зашумела вода.

Старшая сестра перекрестилась и поднялась с табурета, младшая сестра перекрестилась и поднялась с табурета. Через несколько минут они вышли из подъезда. Младшая несла за плечами рюкзак. Старшая несла сумку на длинном ремне, в сумке лежали ключ, социальные карты, телефон, кошелек.

Они вышли из подъезда и остановились, любуясь высоким небом. На востоке розовели облака. На первом этаже детского сада, за широким окном, горел свет. Слышался дальний гул Ярославки.

Сестры прошли вдоль дома, свернули к узкой дороге, пропустили несущуюся машину и направились на другую сторону, к дачам. Она не спеша шагали к Ярославке. Птицы гомонили.

По тропинке выбрались к остановке. Стояли на обочине, ждали автобус. Мчались громадные фуры, летели легковые машины. Гул, холодный ветер.

Появились еще люди. Посматривали на часы. Автобус ходил по расписанию. Уже должен был быть. Молодой человек следил за его приближением на экране смартфона.

Минут на десять опоздает, пробка на Костинском развороте.

Автобус подошел, сестер пропустили вперед. Им повезло, первое сиденье с левой стороны, у двери, оказалось свободно, и они там устроились, как королевы. Беспрепятственно смотрели через громадное стекло на дорогу, это было похоже на чудо - ехать в большом, быстром автобусе по гладкой, плавной дороге и смотреть вперед. Через полчаса катили по Сергиеву-Посаду. Смотрели на дома, где высокие, а где маленькие, деревянные, с печными трубами.

Станции. Конечная.

Выбрались последними. Постояли, заново привыкая к земле и к высокому, ясному небу. Зашли в бывший Макдональдс, взяли чай, по очереди сходили в туалет, вымыли руки. Посидели за столиком у окна, выпили чай. За соседним столом мальчишки-подростки ели бургеры и картошку фри. Сестры допили чай, выбросили стаканчики в мусоросборник и тихим шагом направились к Лавре.

Время от времени останавливались, длили недолгий путь, разглядывали дома, деревья, наблюдая птиц и прохожих. Зашли в часовню, наполнили бутылку водой из святого источника. В Лавре молились в храмах. Отстояли очередь мощам преподобного Сергия. Солнце поднялось высоко, народу в Лавре значительно прибавилось, они ушли. У ворот достали кошелек. Раздавали мелочь просящим.

В небольшом кафе взяли чай, развернули свои бутерброды. Поели, попили, поблагодарили и направились на станцию, к автобусу. Рейс выпал длинный, через Хотьково, им это было хорошо, им нравилась дорога, хотя в этот раз места достались в середине. Смотрели в боковое окно. Поля, перелески, дома. Сошли на своей остановке, темным жутковатым подземным переходом переправились на ту сторону.

Дачи. Дорога. Двор. Детские голоса, птичьи голоса.

Дома переоделись, поставили чайник, разогрели суп. После еды смотрели телевизор. От усталости слипались глаза.

Я поступала во ВГИК, и ко мне прилепился один парень; Коля, так он себя назвал.
Точнее, он стал меня опекать. Началось все с таблетки цитрамона, она была последней, и я ее уронила. Он нашел таблетку на полу, уже раздавленную. Бросился расспрашивать всех, нет ли у кого цитрамона. Даже зашел в кабинет, где шел экзамен (кто-то читал там стихотворение про мороз и солнце, было слышно, когда приоткрылась дверь). Коля обратился к членам приемной комиссии насчет таблетки. Добыл мне ее.

Как будто он был мне брат. Лучше брата.

Мы томились в полутемном коридоре возле дверей в аудиторию, ждали, когда вызовут. Это было собеседование. Говорили, что на собеседовании непременно станут показывать картинки (репродукции), спрашивать, кто художник. Так и вышло. Каких-то художников я узнала, каких-то нет, но смогла, по крайней мере, угадать направление (импрессионизм, передвижники, кубизм).

На одной из картинок была изображено светлое помещение. Виднелся стол, на столе чашка с остатками питья (предположим, чая), хлебные крошки, полоса света (видимо, из окна). Людей не было. Марлен Хуциев (я поступала к нему в мастерскую, на режиссерский факультет) предложил мне вообразить, что картинка – кадр фильма. Что звучит за этим кадром? Может быть, люди о чем-то говорят? Или поют?
– Воет сирена воздушной тревоги, – предложила я.
– Почему бы и нет, – сказал Хуциев.
(Сейчас я бы сказала, что никакого звука за кадром нет. Ни голосов, ни музыки, ни скрипа, ни шороха, ни, тем более сирены. Тишина. Пустота.)

Кто еще был в приемной комиссии, не помню. Спрашивали (не Хуциев) зачем я поступаю, отчего мне не работается программистом. Я что-говорила о призвании, которое прежде не особенно осознавала.
Меня отпустили, я вышла в коридор. Коля меня дожидался.

Он позвал меня в буфет. Взял мне чай и коржик, а себе ничего. Буфетчица сказала ему:
– Опять ты здесь?
Мы сидели за столом, он расспрашивал меня обо всякой всячине, о моих родителях, ем ли я мороженое, смотрю ли старые немые фильмы. Он смотрел.
– Я многие наизусть знаю. Покадрово. Потому что смотрел тысячу раз.
– Где?
– Здесь.
– А, – догадалась я. – Ты здесь учишься.
– Можно и так сказать. Ты вот что. Не огорчайся, если не поступишь. Не конец света.

За собеседование я получила четверку. Следующий экзамен назывался «литературная работа». Начало было утром. Часов наверное в девять. Я пришла минут за тридцать. Высматривала Колю, но не высмотрела. «Работу» написала так себе. Без вдохновения, скучно. Написала быстро, дольше сидеть, томиться, резона не было. Потащилась в буфет.

Народу никого, буфетчица та же. Я спросила ее, не видела ли она сегодня моего вчерашнего спутника.
– Нет. Он тебе нужен? Ну, поищи тогда. Где-то он болтается тут в институте, найдешь, если он захочет. Он, видишь ли, существует только здесь. Хочешь верь, хочешь нет. Поступал когда-то давно к Ромму, ты еще не родилась. Не поступил, не глянулся Ромму. Ну и покончил собой, бедолага. Самым настоящим образом. На ремне, говорят. Вызвали милицию, конечно, целое дело. Выяснилось, что мальчик из хорошей семьи, папа инженер, мама учительница. Бедные. С тех пор он тут. То кино смотрит. То на лекции сидит. И даже вопросы, бывает, задает. Преподаватели ничего, отвечают.

Я молчала, думала, не морочит ли она мне голову. Спросила:
– А как же, вот он вчера платил тут за меня, а деньги, откуда у него деньги?
– Подворовывает. Его ж не видно, не слышно, если он того пожелает. Но берет помаленьку, никого не обижает. Да и не для себя берет. Девушку угостить, порадовать. А самому ему ничего не надо. Он же покойник.

За литературную работу я получила двойку, на другой год поступила, правда, на сценарий факультет.

Иногда Коля появлялся и на наших занятия, слушал, как мы читаем наши этюды, заявки, сценарии. В основном молчал. Не критиковал никогда. Мог иногда воскликнуть:
– Как прекрасно!

Петя и Оля жили в микрорайоне Юбилейный, снимали однушку на первом этаже.
Дом старый, кирпичный, 1986 года постройки. Во дворе под окнами рос чудной куст; большой, веточки тоненькие, частые, и в них вечно поют какие-то мелкие птицы. Пете и Оле было все недосуг спросить Яндекс, что это за говорящий куст такой. Сами они умели между собой разговаривать так, что никто не слышал. Мысленно. Стоят они, к примеру, на остановке на площади Ленина, ждут первый автобус. Зима, скользко, фонари, сугробы, ветер треплет обрывки бумажек на столбе. Ленин стоит на площади маленький, серебряный, а над ним возвышается темная старинная ель. С тех еще, наверное, времен, когда на месте поселка был лес, был и ничего не знал про людей, – не заходили.

Оля и Петя стоят в тихой очереди на остановке.
Грустно темной зимой стоять на такой вот остановке в маленьком поселке на Ярославском шоссе, шоссе не умолкает ни днем, ни ночью, гудит, гудит, тревожит маленькие людские души.
Петя, ты свет выключил в прихожей? – мысленно спрашивает Оля.
Выключил, – также мысленно отвечает Петя.

Приезжает мимо небольшая фура, на которой написано: лаки, краски. В поселке имеется лако-красочный завод, раньше им привозили сырье прямиком из Германии, а сейчас не знаю; через Турцию, наверное.
Мне сон приснился, – мысленно говорит Оля, – хороший, только я его забыла, но хороший, как будто на солнышке согрелась.

Очень удобно – уметь мысленно разговаривать. И телефон никакой не нужен. Уедет, к примеру, Петя в командировку в Казань, а они все равно на связи.
Что там вам на завтрак давали в отеле?
Омлет.
Вкусно?
Есть можно.

И вот как-то раз уехал он вот так в Казань, а на связь не вышел. Оля его кричала мысленно, он не откликался. Тогда достала телефон, позвонила. Петя ответил мгновенно:
Привет, Оля.
Привет.

Связь между ними прервалась. Не телефонная, мысленная. А почему прервалась, не знаю. Скорее всего, Петя переключился на какую-то другую женщину. Влюбился? Очень может быть. А Оля осталась одна.

Коля Петров был человек неказистый, соображал туго. Осознавал свою неказистость, и маломощность своего ума тоже осознавал. Но жил нормально. Не тужил. Пока не влюбился. Влюбился в умную красавицу. Она была добрая, но ответить Коле взаимностью никак не могла. Жалела беднягу. Он за эту жалость сам себя возненавидел. Подумывал о самоубийстве. Старшая сестра Нина потащила Колю к врачу.

– Я его с малых лет растила, кашей кормила, книжку читала про белых лебедей, матери недосуг было нами заниматься. Спасите, доктор, братика, век за вас буду Бога молить.
Доктор спросил Колю, желает ли он спастись.
– Я желаю стать красивым, – отвечал Коля. – И умным.

Доктор над Колей не посмеялся, выставил за дверь Нину, а Коле сказал, что есть такая экспериментальная таблетка, которая может Колю преобразить.
– Дорогая, небось, – затосковал Коля.
– Дело не в деньгах. Вас запишут в опытную группу, и все будет бесплатно.
– Я согласен.
– Беда в том, что вы станете другим человеком.
– Это не беда, это счастье.
– Ах, Коля. Вы просто не понимаете, что это значит.
– Ну так стану умным и пойму. Или повешусь.
Подписали бумаги, и доктор дал Коле таблетку и стакан воды. Коля выпил и стал другим. Умным и красивым. Вежливо поздоровался с доктором и спросил, смущенно извинившись, что он, Николай, тут делает, по какой такой причине обеспокоил доктора.
– Плановый медосмотр, – отвечал доктор.

Сестру Николай не признал. Красавицу не полюбил. Себя прежнего никогда не вспомнил.
Поначалу (недолго) он жил в бывшей Колиной квартире, на самой окраине, окнами на железную дорогу. Соседи спрашивали:
– Куда делся Коля?
– Не знаю, – отвечал Николай.

Вскоре он подзаработал деньжат и переехал в тихий центр, в Замоскворечье.

На одной планете зимой все спали: люди, звери, птицы, насекомые, растения. И вот именно зимой на эту планету прилетел космический корабль. Например, с Земли. Зима стояла тихая, морозная, все завалено было снегом, некоторые небольшие дома – по самую крышу. Земляне расчищали снег, заходили в дома (запертые двери отворяли отмычками), удивлялись чистоте, порядку, продуктам в холодильниках. Продукты они исследовали, а потом попробовали; все казалось вкуснее, чем на земле, и молоко, и сыр, и яйца, и мука, из которой земляне пекли себе прекрасные лепешке. Один из землян, Алеша, не захотел ничего есть и пить местного, ему все казалось не просто странным (как всем казалось странным), но тревожным, опасным, какой-то ловушкой. Куда делись все живые существа? Почему нет следов борьбы, паники, почему все так тихо, так спокойно, так мертво?

Следов не было, потому что люди уходили спать на зиму в убежища, которые были совершенно скрыты и недоступны. Глубоко под землей, часто под домом, но вход в убежище не заметишь, не обнаружишь, вход в стороне, подо льдом и снегом. Как бы то ни было, так и не разгадали земляне, что где-то под землей люди, а где-то – звери (в тайных норах, берлогах). Нашли, правда, одну спящую птицу; птица эта была слаба от рождения и осталась зимовать в простом, не тайном, дупле, вход был правда заложен мхом, но люди мох заметили, решили посмотреть поближе, забрались по стволу вверх, мох выковыряли и нашли птицу. Они решили, что она мертва, разрезали, изучили, зловредных вирусов не обнаружили. Хотя Алеша умолял птицу не трогать, а положить в особую прозрачную капсулу для наблюдения.
Земляне обустроились на чужой планете, заняли самые хорошие дома, понаделали коньки из особо твердого местного дерева, катались по ледяной реке, она промерзла до самого дна, такие жестокие стояли морозы. Можно было наблюдать застывших во льду рыб и каких-то других водяных существ. Лед выламывали, растапливали, рыбы не проявляли признаков жизни, кто-то их готовил, ел и говорил, что по вкусу рыбы напоминают севрюгу. Еще бы не вкусно. Алеша рыбу не трогал, жил на корабле, передавал и принимал сообщения.

Ветер переменился, принес тепло. Пришла, как говорится, весна. Снег таял, в небе плыли облака. Выходило из облаков солнце и грело. Снег оседал, журчали ручьи, скоро зазеленела трава, набухли почки, невесть откуда появились насекомые, зажужжали, застрекотали, запели птицы, набежали тощие, голодные собаки и кошки, земляне принялись их кормить. Мир оживал, просыпался, только люди не появлялись.

Алеша предупреждал, что люди тоже появятся, что надо уходить из их домов, но его не слушали, хотя на всякий случай носили с собой оружие. И вот одной темной и влажной ночью люди проснулись. Они выбрались из своих убежищ голодные и злые. Нашли в своих постелях спящих пришельцев и всех поубивали. Дело в том, что спали пришельцы на этой планете крепко-крепко, сладко-сладко, сам ночной воздух был какой-то усыпляющий. И только Алеша в корабле спал тревожно, потому что дышал не местным, а корабельным, искусственным, воздухом.

Наутро он выбрался из корабля, местные люди стояли вокруг. Они уже пришли в себя после зимней спячки, утолили первый голод. Они бы хотели пощадить Алешу, но не могли. Боялись, что он непременно расскажет своим об их планете, о том, как тут у них все устроено, и что зимой вновь прилетит экспедиция и на этот раз наверняка найдет их убежища, и убьет спящих или увезет к себе в рабство.

Да ведь земляне все-равно знают, где мы, и прилетят непременно, – говорил местным людям Алеша, но им это было все равно.