В одной конторе писали программы для переводов. С английского на русский, например. Или на китайский. Сейчас это дело обыкновенное, а тогда, в конце восьмидесятых годов, казалось удивительным, в особенности, человеку непосвященному (вроде меня).
По правде сказать, мне и сейчас это кажется удивительным, ведь перевод невозможен. Вообще. В принципе. Даже с русского на русский.
Вот перед вам два человека: Иван Анатольевич и Анатолий Иванович. Не родственники, не знакомые. Ездят, случается, одной электричкой, друг на друга внимания не обращают. Иван Анатольевич кандидат философских наук, он в электричке читает книгу. Ну и мы прочтем из этой книги:
«Картезианское cogito и кантовское cogito. Неопределенное, определение, определимое. Треснувшее Я, пассивный мыслящий субъект и пустая форма времени…».
Или из другой книги (из другой поездки):
«Мы уже знакомы с принципом солидарности, управляющим областью читаемого: все взаимосвязано и должно быть взаимосвязано как можно лучше».
Я сомневаюсь, что можно создать программу, которая перевела бы Анатолию Ивановичу (или мне) смысл этих фрагментов. Я подозреваю, что любой перевод имеет к переводимому косвенное отношение. Перевод – лишь тень оригинала.
Но если Анатолий Иванович обратится к Ивану Анатольевичу: огоньку не найдется? Они друг друга вполне поймут. Иван Анатольевич достанет зажигалку (она у него имеется), поднесет огонек к сигарете. И даже если у Ивана Анатольевича нет зажигалки, он все-таки поймет, о чем речь, и скажет: извините, не курю. А вот иностранцу придется объяснять о каком таком огоньке идет речь. В данном случае объяснение вполне возможно. Хотя и не совсем.
Предположим, видите вы листок бумаги, а на нем эти три слова с вопросительным знаком в конце: огоньку не найдется? Смысл вам, разумеется, ясен. И мне ясен. Хотя наши с вами смыслы не совпадают. Пересекаются, но все же не совпадают. Потому что я при этих словах (огоньку не найдется?) вижу тамбур электрички, ночной, грохочущий, зимний. Он – часть меня, этот тамбур; и эти слова, которые я мгновенно в нем представляю, мысленно слышу, - часть меня. А вы, может быть, сроду не ездили ни в каких электричках, и для вас эти три слова с вопросительным знаком в конце связаны с привокзальной площадью. Или с каким-нибудь фильмом. Да мало ли.
Мне слышится в них что-то опасное, тревожное, какое-то предчувствие беды. Нет? Не для вас? О том и речь, о том и разговор.
Контора работала над программой не столько по переводу, сколько по толкованию. Не вообще, а для определенного человека. Учитывался его кругозор, словарь, темперамент, жизненный опыт. Разумеется, требовалось, чтобы и сам человек желал понимать, иначе все усилия были бы напрасны.
На самом деле, усилия напрасны в любом случае. Про тамбур объяснить невозможно. Хочешь понять? Почувствовать? Садись в электричку, иди в тамбур, желательно зимой, поздним вечером, в девяносто, скажем, пятом году. Ах, год этот давно канул, недоступен. Да. Верно. И год недоступен, и тамбур, да и не курит уже давно никто в электричках. А скоро настанут такие временя, когда все наши старые замызганные электрички заменят на новые «Ласточки», «Иволги», а в них и нет никаких тамбуров.
Не так давно я побывала в городе на Неве, понюхала тамошнего воздуха и совсем иначе стала воспринимать Петербургские повести и романы, не исключая «Преступления и наказания». Хотя время другое. Да и воздух. Да и мы.
А контору ту закрыли в начале девяностых. Или ее не было никогда.

Сергеева Нина жила неплохо. Нормально.
В школе училась хорошо, в институте училась хорошо, на работу устроилась без проблем, зарабатывала достаточно, то есть – ей хватало. У нее не было завышенных ожиданий. Да не важно. Не об этом речь. Зачем она нам вообще понадобилась, эта Сергеева Нина, если с ней все нормально, ничего не болит, собой довольна. Должно же быть что-то такое этакое, трещина какая-то.
Да, трещина была. Возникла. Некий человек однажды вроде как появился у нее в голове. Она о нем подумала. Вернее, его представила. Внезапно. Ни с того, ни с сего. Сидела себе в кафе, пила свой утренний кофе с круассаном. Посмотрела почту в телефоне, погоду посмотрела в телефоне, время посмотрела в телефоне, и вдруг представила: человек, мужчина, у окна. Все, больше ничего. Невысокий, лысоватый, лет пятидесяти. Стоит у окна. Трогает себя за ухо. Ну, и все, привиделся, исчез.
Нина подхватилась, побежала из кофейни в метро. Три станции до работы ехать.
Добралась благополучно, прием начала вовремя. Она работала терапевтов в клинике, была на хорошем счету. Час прошел, второй, вошла очередная пациентка, пожаловалась на страшные сны.
– Смотрите ли вы перед сном телевизор? Нет? В телефоне сидите? Нет? Сериалы смотрите? А какие? Веселые? А лучше бы никакие, лучше бы прогуляться по парку или просто по улице.
Пациентка принялась объяснять, что после работы гулять не в силах. Нина слушала. И вдруг лысоватый дядька вновь появился у нее в голове. Брился перед зеркалом электрической бритвой. И все, и ничего больше. Нина сказала ему мысленно: кыш! И он убрался. Куда, интересно?
Рабочий день пошел своей чередой, как обычно. Нина забыла думать о лысоватом. Добралась до дома, поставила чайник, включила сериал, с того места, на котором остановилась в прошлый раз. К чаю у Нины было пирожное-эклер. Так что она пила чай с эклером и смотрела сериал, какие-то ужасы с отрезанием голов. Нездоровый, конечно, образ жизни.
И вот во время очередной кровавой сцены лысоватый явился. Шагал по улице.
На тот раз Нина не стала его прогонять. Смотрела, как он перебегает (на красный свет!) дорогу, как входит в торговый центр. Нина заметила название центра, нашла в интернете адрес. Лысоватый тем временем спустился на нулевой этаж, взял тележку и покатил с ней в супермаркет. Нина заказала такси.
Доехали быстро, лысоватый только и успел набрать яблок да хурмы, очень уж был разборчив. Нина влетела в тц, спустилась на нулевой этаж. Лысоватый катил тележку к молочному ряду. Взял сливки, достал лупу, принялся рассматривать срок годности. Вот тут-то его и застала Нина, уже в реальности. Он обрадовался, воскликнул:
– Наконец-то! Я тут без тебя совсем закопался.
И Нина ответила ему, как ни в чем не бывало:
– Ты, Сергей, взял не ту хурму, она не сладкая.
– Зато красивая.
– Я сейчас сладкую принесу.
И она ушла за сладкой хурмой.
Жили они на Новослободской улице. Нина, как нам уже известно, работала терапевтом, Сергей преподавал химию в педагогическом институте, писал докторскую. Нина очень его берегла, следила, чтобы он вовремя (и полезно) поел, непременно прогуливала его перед сном, во время этих прогулок Сережа рассказывал о делах на кафедре, очень ругал одного доцента по имени Аркадий. Нина прямо ненавидела этого Аркадия. В общем, хорошо жили Нина и Сергей, все говорили: чудесная пара. К несчастью, Сергей попал под машину (такой был разборчивый, основательный, а дорогу перебегал на красный свет; была бы Нина с ним, ни за что бы не пустила бежать, дождались бы тихо-мирно зеленого сигнала). В общем, не стало Сергея. Нина съехала к себе на старую квартиру (на Новослободке квартира была съемная), бросила гулять по вечерам, сидела, смотрела сериалы, пила чай с пирожными. Но однажды явился ей в голову человек, стоял во дворе и разговаривал со старушкой.

<…>
Роман был дознавателям, мотался, брал показания у свидетелей, говорил, что его работа это вам не стихи писать. Следователя уважал, считал, что Олег Палыч соображает, Нина тоже считала, что следователь Олег Палыч соображает, что работать дознавателем это вам не стихи писать, ни днем, ни ночью нет покоя. Но бывало и у Романа свободное время, его он любил проводить в лесу, в Измайлово, там они и жили, в чудесном месте.
Нина тоже полюбила лес, зимой ходила с Романом на лыжах, летом просто гуляли, если видели гриб, то не трогали, вдруг белке понадобится или еще кому. Все было хорошо, пока не попал Роман под пулю одного бандита по кличке Гвоздь.
И вновь вернулась Нина к себе, к своим сериалам и пирожным. Жила, моталась на работу, принимала пациентов. Однажды Нина проехала свою остановку в метро. Ей привиделся следователь Олег Палыч, отвлек.
Он сидел за столом и что-то набирал на компьютере, какой-то текст. Нина прищурилась и разобрала: …на месте преступления... Знаешь, - сказала Нина Олегу Палычу (мысленно, разумеется), - не лезь ко мне. Во-первых, у меня сериал, сегодня финал, я уже накупила пирожных, во-вторых, завтра ко мне приезжает племянник Сева, будет у меня жить целый год или больше, болезненный мальчик, буду за ним следить, лечить; знаешь, сколько им задают в школе? Ужас! Как будто они все уже профессора, бедные дети. Я ему комнату приготовила; одна стена синяя, со звездами и космическими кораблями...
Олег Палыч давно исчез, а Нина все продолжала рассказывать про племянника, не могла остановиться.

Была такая планета, никто на ней не умирал, все жили счастливо, но не все долго, а вечно – никто.
Приходил билет-уведомление на выезд. Плотная бумага, цветная полиграфическая печать, белая полоса, на ней написано от руки черными чернилами: отправление такого-то числа с автостанции у метро ВДНХ, номер рейса 1455. Да, у них тоже было метро ВДНХ, и ВДНХ было (или была). Всё, как у нас, только без смерти, кладбищ, крематориев, моргов. Больницы, правда, имелись. Но, повторим, без моргов.
Билет приходил неизменно за три дня до отправления. С уникальным каким-нибудь изображением (пейзаж, орнамент, фрагмент известной картины). Безвозвратный билет. Нельзя его передать другому, сдать, выбросить, нельзя не прийти на свой рейс (номера рейсов каждый раз менялись, то есть тоже были уникальны).
Что значит нельзя? Кто-то следил за исполнением? Да нет. В принципе, ты, и вправду, мог выкинуть свой билет в мусорку, сжечь; ради бога, никто не возбранял. Но в указанный день за двадцать примерно минут до отправления ты сам собой оказывался в очереди на посадку в тот самый автобус.
Были задействованы и другие автостанции (или простые остановки, не в каждом же населенном пункте имеется автостанция или, тем более, автовокзал). Немало уходило таких автобусов ежедневно. А в какое место, неизвестно. Вот он идет-идет по той же Ярославке, и Мытищи проходит, и Королев, и Клязьму, а потом вдруг нет его. И пассажиров его нет, и водителя. Нет и не будет больше никогда.
Иной человек собирался в последний путь налегке, а другой брал с собой сумку с вещами или рюкзак. И бутерброды брали с собой, и термосы с кофе. А кто-то непременно перед посадкой заходил в «Азбуку вкуса», она там рядом, и пил тамошний кофе. Некоторые с пирожными. Там, кстати, эклеры очень приличные.
Витя Комаров взял с собой складной армейский нож, который подарил ему брат. Да, армии были, но не воевали, стрелять стреляли, но только холостыми, по мишеням. Все были мирные на этой планете. Брат, кстати, Витю провожал, его отпустили из части. И мама провожала. И классная руководительница. И почти весь класс пришел провожать, кроме Димки, он подвернул ногу и не мог ходить. Ну да ладно.
А когда автобус их всех увозил, то провожающие мирно расходились. Горевали, конечно, скучали по близким и друзьям, или какому-нибудь прекрасному певцу, которого приходила проводить тьма народу, даже перекрывали проспект Мира. Певец мог спеть что-нибудь на прощание. Его снимали на телефоны, потом выкладывали в сети. Миллионы просмотров.

Учителю математики Сергею Николаевичу приснился ученик седьмого класса бэ Андрей Марков.
Марков читал стихотворение А.С. Пушкина «Отцы пустынники…». Прежде сна Сергей Николаевич этого стихотворения не знал, а после нашел в книге, попросил в школьной библиотеке, сказал: мне Пушкина, про отцов пустынников. Посмотрели вместе с библиотекаршей оглавление и нашли. Не детское, прямо скажем, стихотворение, не кот ученый, не дядька Черномор и не шалун уж заморозил пальчик.
С какой стати Марков явился к учителю с этим вот: «Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья…»? Непонятно. Прегрешения у Сергея Николаевича были, но малозначительные. Как-то раз вынес из гастронома лишнюю пачку масла (не оплатил ее на кассе, так пронес, нечаянно, не заметил в сумке), а возвращать не стал. Нехорошо, конечно, да ведь не будешь по этому поводу Господа беспокоить, тем более что учитель математики был неверующий.
Все бы ничего, но троечник Марков стал сниться учителю довольно часто, не каждую ночь, но пару раз в неделю являлся. И заунывным голосом начинал: «Отцы пустынники…». И тянул до конца, пока не произносил: «…И целомудрия мне в сердце оживи». Произносил, смотрел глупыми глазами на учителя, который тут же и просыпался в полном недоумении.
Он стал присматриваться к Маркову. Думал: вдруг между нами есть какая-то связь, вдруг он обо мне думает и потому снится? Или я нем думаю? Вот уж нет. Серенький троечник. Считай, никто.
Как-то раз учитель остановил Маркова на перемене и спросил:
– Вы любите Пушкина?
– Кого?
– Поэта.
– А. Нет. Не особо. А что?
– Ничего, это я так, для внеклассного мероприятия.
– Ой, нет, Сергей Николаич, не надо меня туда, я стихи не люблю, у меня от них голова болит.
И все же Сергей Николаевич не мог поверить, что Марков является к нему во сне просто так. Он стал даже несправедлив к ученику, придирался; мог бы, к примеру, поставить тройку с минусом, а ставил двойку даже без плюса. И в дневнике пару раз написал замечания насчет плохого поведения (зевал на уроке, играл в Поповым в морской бой, списывал). Самому противно это было.
Но должно же быть какое-то объяснение, – надеялся Сергей Николаевич.
Желательно рациональное.
И вот как-то раз он решил провести эксперимент. Велел Маркову остаться после уроков. Тот, конечно, заныл: мне домой, меня мать ждет, ругаться будет.
– Ничего, – сказал Сергей Николаевич, – мы недолго. Если желаете, напишу вашей маме записку с извинениями за то, что вас задержал, секундное дело.
Записку Марков просить не стал.
И вот они вдвоем в кабинете, Марков и Сергей Николаевич. Марков сидит за первым столом на среднем ряду. Зима, сумерки (Марков учился во вторую смену, так что уроки заканчивались к вечеру).
Сергей Николаевич достал из портфеля томик Пушкина, положил перед Марковым, открыл на заложенной бумажкой странице и попросил прочесть вслух стихотворение «Отцы пустынники…»
– Чего? – спросил Марков, с тоской глядя на череп и скрещенные кости (нарисовано на столе шариковой ручкой).
– Читайте. Поставлю тройку за контрольную, вы ее написала на два с минусом, но я поставлю тройку, так и быть. Иначе – двойка за четверть.
Марков шмыгнул носом, потрогал ухо, и произнес: «Отцы…»
– Стоп, стоп!
Сергей Николаевич закрыл книгу.
– Смотрите на меня. Читайте наизусть.
– Я не знаю наизусть.
– Знаете.
Марков вдруг заплакал.
Сергей Николаевич не стал его утешать, ждал, что будет дальше.
Марков успокоился, вытер рукавом лицо и принялся читать: «Отцы пустынники и жены непорочны…» в свойственной ему заунывной манере. На учителя он, впрочем, не смотрел, а смотрел на доску. Белые меловые разводы на черном фоне. Типа – ночь, метель.
– Прекрасно, – сказал Сергей Николаевич, когда Марков доплелся до конца, до «…в сердце оживи». Глаза Сергея Николаевича сверкали. Так чудилось Маркову.
– А теперь признавайтесь, как вы это делаете.
Марков не стал упираться, уверять, что ничего не делает, что не понимает, о чем речь. Объяснил, что есть у него брат Леша, очень умный (так ведь не только в сказках бывает, что один брат умный, а другой не особо). Леша учится в физико-техническом институте и придумал, как транслировать в сон какого-нибудь человека запись чего угодно. Фильма. Футбольного матча. Или вот декламации.
Сергей Николаевич обещание сдержал, поставил Маркову тройку за контрольную, и все ошибки ему растолковал. Умный Леша записал эти толкования и транслировал младшему брату в его сны. Так что Марков спал и видел, как учитель смотрит на него строго и объясняет про функции, переменные и другие математические премудрости и красоты. Одной контрольной дело, кстати, не ограничилось. За любую ошибку в письменном или в устном ответе Марков получал сон с разъяснением.
Вскоре Марков стал успевать по математике, а после окончания школы поступил в университет на мехмат. Через много лет он нашел своего учителя в одной из соц. сетей, написал, что благодарит его за уроки. Учитель ответил, что тоже благодарит Маркова. За молитву.
«Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи».
Не раз она облегчала мне душу, – так и написал.
Что же касается экспериментов с трансляцией, то они удавались далеко не всегда, а только с некоторыми простодушными людьми. Да и вообще были засекречены.

Паша, мой давний знакомый, полюбил девушку Лялю. Она к Паше относилась очень хорошо и охотно проводила с ним время. Паша много чего знал про кино и литературу и рассказывал ей интересные сюжеты из книг и фильмов, иногда Ляля бралась смотреть эти фильмы и читать эти книги, но Пашины пересказы (или переложения) всегда бывали интереснее. Влюбившись, Паша начал писать длинные стихи. Ляля в поэзии не разбиралась, но к стихам Павла относилась снисходительно, тем более что все они были посвящены ей, ее глазам, рукам, коленкам, пяткам, голосу, и всему-всему, даже сказать неловко, чему, – так признавалась мне Ляля, когда мы сидели с ней на кухне моей съемной квартиры на окарине большого города Москвы за чаем, кофе, вином, пивом, вермутом и прочим, не исключая французский смородиновый ликер, черный и густой, который романтичная Ляля называла волшебной кровью дракона.
Паша позвал Лялю замуж, и она согласилась. Предупредила (в который раз), что очень ценит Пашу, хотя и не влюблена в него, да и ни в кого не влюблена, то есть соперников у Паши нет, если не считать города Петербурга, в который Ляля точно влюблена, но боится переезжать насовсем, потому что в Москве у нее очень хорошая работа, масса нужных знакомых, а в Петербурге и зарплаты меньше, все же не столица, то есть столица, но всего лишь культурная.
Я-то грешным делом думаю, что Ляля сильно преувеличивала свою влюбленность в культурную столицу, придумала себе эту влюбленность. Чисто так, для красоты образа. Но Паша был уверен, что Петербург и есть его главный соперник, город, укравший душу любимой. Паша очень бы желал разделить с Лялей эту ее влюбленность, отдать и свою душу суровому городу, и тогда их с Лялей души совсем сблизятся, вот таким вот удивительным манером станут вместе.
Ездили они в Петербург часто, иногда на пять дней, иногда на два (посетить выставку, спектакль, посидеть в ресторане, прогуляться по Невскому, посмотреть на Неву). Ляля восторгалась городом, а Паша даже и Лялей забывал восторгался. Тяжело Паше было в Петербурге, холодно, даже когда сияло и слепило летнее солнце (случалось и такое). Мрачный город, – думал Паша. Он чувствовал себя дальним родственником бедного Евгения, тихого Акакия и всех прочих робких людей, которые в северной столице могли быть лишь призраками; город лишал их тепла, жизни. Он был слишком велик, вот что. (Не по площади велик, не в площади дело, а вот как Пушкин велик или Гоголь; кто мы по сравнению с ними?)
Год прожили вместе Паша и Ляля. И второй прожили, а на третий разошлись. Так уж вышло, что Ляля влюбилась по-настоящему, и не в город, а в человека; уехала к ему в Краснодар. А Паша остался в Москве. Он написал Ляле прощальное письмо в стихах без рифмы: я в Москве один, разбито сердце... А прежде писал в рифму; рифма ему говорила: ты не один, Паша, с тобой Ляля. Вроде как рифма – голос второго, отклик; ну да ладно.

Поздней осенью Паша купил билет на Сапсан и поехал в холодный и чужой город Петербург. Как будто решил себя наказать. Или может быть надеялся понять чужую любовь.
Приехал. Заселился в отель. Поел в ресторане, выпил кофе и отправился по Невскому проспекту, в толпе. Шел как-то бездумно. Шел, стоял на переходах, куда-то сворачивал. Как будто не сам шел, не своей волей. Оказался в каком-то тихом парке, очень небольшом. На скамейке сидела женщина, лет, наверное, шестидесяти. Бог знает почему Паша спросил у нее насчет парикмахерской, нет ли здесь поблизости хорошей. Она сказала, что есть и проводила его по длинной и прямой улице к дверям парикмахерской, вернее, к дверям салона красоты. По дороге Паша рассказал, что хотел подойти к памятнику Петру у Невы, но не смог, такой вдруг задул с реки сильный ветер, залепил лицо мокрым снегом.
– Как будто Петр гнал меня прочь. Я плюнул и пошел прочь, и ветер стих, можно было бы вернуться, попробовать еще раз, но я не стал.
– Понимаю, – сказала женщина.
У дверей салона, на прощанье, она посоветовала:
– Проситесь к Оле. Ксюша тоже хорошо стрижет. А от Наташи бегите и не оглядывайтесь.
Паша вошел, спросил нет ли свободного мастера, была Наташа, он сел в кресло и закрыл глаза. Пока она стригла, он слушал чей-то разговор о ремонте в старом доме с высокими потолками.
– Готово, – сказала Наташа довольно скоро.
Стрижка оказалась нормальной. То ли провожатой не повезло когда-то с этой Наташей, то ли Наташ было две (или даже три, кто знает; а вот существовал бы салон «Наташа», в котором все мастера были бы Наташами).
Вновь Паша шагал по городу безо всякой цели и направления, а значит, город сам выбирал ему путь. Увидел вдали, в самом конце большой улицы, на фоне серого неба белый собор. Подумал, что все соборы, мечети, часовни, похожи на космические корабли, недаром же связывают земное с небесным. То есть, с Небесным.
Возвращался ночным поездом. Забрался на верхнюю полку, засыпал, просыпался, думал о городе, о себе, о Ляле почти совсем не думал.

Он ездил в лес в начале осени. Наденет старые брюки, толстый, мамой еще связанный свитер, старый плащ, кепку, в рюкзак положит термос с чаем, сверток с бутербродами, пару антоновских яблок, книжку какую-нибудь, чтобы не скучать в электричке, и вперед, на Ярославский вокзал. Почему на Ярославский? Любил это направление. Была (и есть, конечно, но уже как-то иначе звучит) песня «По дороге в Загорск», больше всего Артему нравилась первая строка: «По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень». Да. Смотришь в окно и понимаешь. Или на попутчиков смотришь. Или в книгу. Честертон. «Неведение отца Брауна». В переводе Н. Трауберг и других.
Пахло в вагоне осенним дымом от тлеющих в кострах опавших листьев. Дым этих костров проникал в бегущую электричку, в прежние времена к нему примешивался дым сигаретный и папиросный – из тамбуров; давно уже в них не курят.
Артем был прохожий, созерцатель, не грибник, не (упаси боже) охотник.
Возвращался к платформе уже в сумерках. И яблоки все были съедены, и бутерброды, и чай выпит, а дома Артем заварит свежий.
Работал Артем в одном литературном музее. Писал диссертацию. Встречался с замужней женщиной из их отдела. Жил, как умел. А лес был вроде как его тайной.
На работе к Артему все относились хорошо, хотя близко он ни с кем не сходился.
Начальство его ценило (знающий, ответственный) и как-то раз выдвинуло на премию. Стали собирать необходимые документы: решение общего собрания коллектива, справка о трудовом стаже, характеристика, список научных публикаций, еще какие-то справки. Кроме прочего потребовались отзывы коллег, хотя бы три штуки. Дама из отдела кадров велела Артему самому позаботиться насчет отзывов. Артем попросил Милену; ту самую женщину из отдела, с которой встречался.
Муж Милены вел телепередачи про путешествия; до двадцать второго года ездил, в основном, по Европе, а после снимали то в Китае, то во Вьетнаме, то в Армении. Достопримечательности плюс местная кухня. Так что Милена нередко оставалась одна (взрослая дочь жила отдельно), но к себе Артема не звала, в его холостяцкой квартирке побывала однажды, больше не захотела. Артем тогда очень старался, навел чистоту, накупил вкусностей (сыр, шоколад, вино, – всё любимых Миленой марок). Она очень его похвалила, провела с ним ночь на раскладном диване (на чистом, выглаженном белье), утром уехала рано, хотя день был воскресный.
Она оставила у него баночку с остатками своего крема. Не забыла, а именно оставила. Сказала: выбрось, там уже нет ничего. Но Артем не выбросил, открывал, нюхал, закрывал, ставил на полочку в ванной. Ему и запах нравился, и сама баночка благородного темно-синего стекла. Приятно было держать ее на ладони, чувствовать тяжесть (и не скажешь, что почти пустая). В общем, Милена больше к нему приезжать не стала, так и сказала: больше мы у тебя встречаться не будем. Она была человек прямой, нестеснительный.
Встречались в доме ее старинной подруги, причем саму подругу Артем ни разу не видел, она уехала в Берлин в том же двадцать втором году, сдавать свою квартиру не захотела, отдала Милене ключи, просила присматривать, оплачивать счета. Время от времени возвращалась, заблаговременно предупредив Милену, привозила какие-то подарки, наверное, возвращала потраченные Миленой деньги. Артем в это не вникал.
Может быть, вы удивитесь, почему такая обеспеченная вполне светская дама связалась с полунищим научным сотрудником? Почему она вообще работала в этом заведении? Могла бы и повеселее время проводить, да?
Полагаю, ей нравилась ее работа. Как ни странно.
Она окончила филфак педагогического института, поступила в аспирантуру, но бросила, как только вышла замуж, не работала (нужды, как мы понимаем, не было), а когда дочь выросла и зажила своей жизнью, заскучала. У нее сохранились материалы, которые она собирала когда-то для диссертации (анализ поэмы в прозе, очень в советское время популярной, тогда не опубликованной; ходила в списках). Поэмы была про долгое путешествие в электричке. Милена ездила описанным маршрутом и даже сталкивалась в дороге с обрисованными автором типами. Милене тогда казалось, что она путешествует внутри поэмы, что электричка, в которой она едет, выдумана автором.
В общем, то давнее путешествие запомнилось. Повзрослевшая (постаревшая, что уж там) Милена перечитала свои записи, посмотрела в интернете, что выложено про эту поэму, какие исследования, ссылок оказалось слишком уж много, одна из них вела на сайт музея, в котором хранился архив покойного поэта. Милена нашла старых институтских знакомых, один из них помог ей устроиться в музей сначала лаборантом, потом ее перевели в научные сотрудники.
А дорога была – в Загорск.
Интересно, что Артем не стал говорить Милене, что ездит этой дорогой. Не захотел своей сокровенной дорогой делиться. Тем более, что она нимало не совпадала с дорогой из поэмы. Разве что названиями станций.
Ну да ладно.
Обоих устраивала эта их ни к чему не обязывающая связь.
Отзыв Милена написала, занял он половину страницы (шрифт Times New Roman 12, одинарный интервал). « <…> Артем Валентинович в высшей степени знающий свое дело специалист <…> умеет разобрать самый прихотливый почерк. <…>»
Два других отзыва написали: старенькая библиотекарша («однажды он за собственный счет отреставрировал ветхую книгу») и молодая сотрудница отдела учета («на него всегда можно положиться, он ничего не напутает»).

Артем неизменно приходил на работу минут на тридцать раньше всех прочих. Он любил эти тридцать минут, когда мог быть сам с собой (сам собой?). Одиночество нарушала только Фарида, уборщица. Ненадолго. Минут за пять собирала мусор, протирала пол. Говорила (к примеру):
– Ну, и холодина сегодня.
А он отвечал:
– Ветер северный.
Этим утром Артем читал отзывы.
– Все работаешь, работаешь, - сказала Фарида.
– О себе читаю. Типа некрологов. Это когда человек умер и про него пишут, какой он был прекрасный. Вот ты бы что написала обо мне, если бы я умер?
– Что ты хороший.
– Спасибо, Фарида.
– Не за что. Встань на секунду. Я пол протру.

Июнь был дождливым, холодным до такой степени, что топили печь, а гуляли в куртках, в пальто, в резиновых сапогах.
В одном месте, за колонкой, была глинистая почва, Андрюша лепил из нее человечков и сушил на шестке, на самом краю, бабушка разрешала. Человечки трескались, распадались, но один, совсем маленький, удержался, и Андрюша осторожно положил его в бывшую пудреницу, круглую, с высокими бортиками. Человечек испачкался в розовой пыльце и стал почти как живой. Андрюша хотел было попросить бабушку сшить человечку штаны и рубашку, но передумал, побоялся сломать его, обряжая в штаны и рубашку. Оставил лежать в пудренице на пуховке, так бабушка называла круглую мягкую штучку, которой наносила пудру на лицо (и оно становилось матовым, пахло сладостью).
Свет зажигали и днем. Чудилось, что есть только ночь и вечер, очень-очень долгий. Зато траве оказалось хорошо в этой сырости и прохладе, она росла и росла, и трава, и листва.
Андрюше все это даже нравилось: сумерки, холод, мерцающие в печи угли. Он воображал, что попал на другую планету, что здесь всегда так. Но дожди прекратились, явилось лето, к соседям приехали внуки из Ленинграда, Андрюша с ними бегал на пруды, играл в футбол на пустыре, научился кататься на велике, про своего человечка забыл.
В конце августа приехала мама, была она веселая, любила ходить пешком и Андрюшу с собой брала, они шагали до самого центра, до рынка, до водонапорной башни, до парка над большой рекой. Мать покупала московское мороженое, они садились на скамейку и ели его.
Скоро мать собрала Андрюшу и увезла от бабушки домой, далеко, далеко, пешком лет двадцать идти, не меньше. Тогда у нас об интернета не слыхали, телефоны (только стационарные) имелись далеко не у всех, бабушка и не мечтала о телефоне. Люди писали друг другу письма, и Андрюша писал бабушке (мама уговаривала). «Здравствуй дорогая бабушка у меня все хорошо…».
Через много-много лет бабушки не стало.
Мать Андрея хотела продать одряхлевший дом, но Андрей сказал, что поживет в нем, а там видно будет. Такой у него настал период в жизни: с женой развелся, квартиру московскую ей оставил. Тогда многие работали на удаленке, в особенности, программисты, вот Андрей и решил удалиться, благо интернет уже был везде. Печное отопление, вода из колонки, - это все оставалось, как прежде. Андрею это было не в тягость. Нормально. Пил чай из старой чашки слушал допотопный приемник (нравился зеленый свет за стеклянной шкалой), смотрел сериалы, работал, ездил в город на рынок (а пешком не ходил, отяжелел), перебирал фотографии и письма. И свое там нашел в стопке письмецо: «Дорогая бабушка у меня все хорошо…».
За письмами, за альбомом с фотографиями, в самой глубине большого выдвижного ящика (в нижней части буфета) Андрей нашел круглую коробку с высокими бортиками. Он ее вынул, снял черную, с белыми созвездиями крышку, и увидел глиняную крошку в розовой пудре. Удивился: что это, зачем? Не вспомнил ни холодного лета, ни глиняного человечка. Как не было.