ЖИЛЕЦ

В одной коммунальной квартире пустовала комната, ее жилец отбывал срок за убийство. В запертую комнату никто не наведывался в течение семи лет, одинокой Зине (первая дверь справа от входа) иногда слышался за стеной соседа шорох. Может быть, мышь там хозяйничала, кто знает.
Запертая комната разделяла две другие. Все три двери шли по правой стороне длинного коридора.
Сане было два года, когда жилец средней комнаты Николай исчез из квартиры. Санькина мать Эльвира тогда разрешила сыну играть в коридоре и немножко шуметь. При Николае по коридору ходить следовало только неслышным шагом, а возле его двери нельзя было дышать. Николай нигде не работал и почти всегда торчал дома, он как-то сказал Эльвире, что если малой будет ему досаждать, то лишится головы.
— Откручу, — обещал.
Николай был человек бывалый (на зоне бывал не раз), злой, так что, когда его вновь посадили (жаль, что не навсегда), квартира вздохнула и выдохнула.
Саня ползал по коридору, ходил, бегал, катался на трехколесном велике, коридор для него стал тогда вроде улицы. Иногда Саня бесстрашно подступал к средней двери и стучал в нее. Никто, разумеется, не отзывался, а более одного раза кряду Санька не стучал, опасался на всякий случай. К возвращению убийцы из мест заключения ему исполнилось десять лет, и он уже проходил мимо когда-то страшной двери равнодушно. Мир стал больше.
Коридор упирался в стену с двумя дверями, одна из которых вела в туалет, а другая в ванную. Слева же имелся проход на кухню, в которой всегда поддерживался порядок, в основном, руками Эльвиры (как и во всех местах общего пользования). Обитательница третьей комнаты, Зина, жила тихо, как будто нечаянно. Она работала в музее, носила очки, пахла пылью, ела аккуратно, не оставляя ни на полу, ни на столе даже крошки. У Зины на кухне имелся собственный маленький холодильник, в котором всегда стояла одна и та же кастрюля из нержавеющей стали, в кастрюле хранился то куриный бульон, то гречневая каша, то отварная картошка.
Зина насыщалась легко, быстро. Немного ей требовалось для поддержания жизненных сил. Пила она зеленый чай с шоколадными конфетами под названием «Ночные», странное название для конфет, «Ночные» были Зининой слабостью, возможно, именно из-за названия. Зина жила так тихо, что казалась, в ее комнате тоже никто обитает.
Семь прекрасных лет жильцы чувствовали себя в коммунальной квартире свободно, хозяевами. Эльвира ходила по утрам в ночной сорочке, включала на кухне радио, кричала сыну: марш завтракать! Или: марш зубы чистить! Или: ботинки надень, холодина на улице! Она работала парикмахершей (стилистом, как сейчас принято выражаться), иногда клиентки являлись на дом, Эльвира стригла их на кухне. Во-первых, светлее, во-вторых, тут же, под боком, кран с водой. А в комнату Эльвира водить чужих не любила, зачем им смотреть на их житье? Все равно что в свою душу дать заглянуть первому встречному.
Квартира была в хорошем старом доме недалеко от «Белорусской» и самой главной улицы страны, но в глубине, подальше от шума, во дворах. Прекрасная квартира.

Николай вышел на волю 1 декабря 2003 года.
От ворот колонии до автобусной остановки добрался пешим ходом, терпеливо (равнодушно к утекающему времени) дождался автобуса. Все пассажиры догадались, что он из колонии, откуда еще.
Выглядел Николай прилично. Выбрит, подстрижен. Одет во все новое, приобретенное нарочно к выходу. Арестовали Николая летом, в легких брюках и футболке по морозу не пойдешь. Да он бы в любом случае купил все новое, такая у него была примета. Старое Николай с собой в новую жизнь не брал, так что был налегке. Документы, небольшие деньги, ключи от дома рассовал по карманам.
Николай смотрел на вольный мир, не являясь еще (или никогда) его частью. С нелюбовью. В то же время мир этот притягивал, обещал что-то даже прекрасное (морочил). В зале ожидания на вокзале Николай наблюдал, как немолодая женщина красит губы перед крохотным зеркальцем. Не мог, не хотел отвести глаз. Хруст поедаемых мальчишкой-подростком картофельных чипсов также притягивал Николая, сам звук.
Николаю не хотелось поцеловать губы или съесть чипсы. Хотелось только смотреть и слушать. Не то чтобы ему самому хотелось, а как будто какому-то высшему над ним существу хотелось, чтобы Николай томился темным необъяснимым желанием. Чтобы он готов был остаться на этом видавшем виды вокзале, пропустить свой поезд, лишь бы видеть и слышать.
Женщина спрятала помаду и зеркальце и потеряла для него интерес, а хруст чипсов вдруг показался Николаю омерзительным, жирным.
В вагоне он взял черный чай с сахаром и долго сидел с ним за столиком у окна простого плацкартного вагона, полного народа. Полка Николаю досталась верхняя, тетка, на чьем месте он расположился у окна, не гнала хмурого пассажира, не говорила, что хочет наконец разобрать постель, лечь, вытянуть усталые ноги. Нет, сидела у прохода, терпела, пока ему не наскучило сидеть.
Николай забрался наверх. Ворочался, ворочался и затих.
Поезд прибыл в Москву поздно, в двенадцатом часу ночи. Николай вышел с толпой, спустился в метро на Кольцевую линию, доехал до Белорусской. У вокзала топтались, маялись ночные люди: пассажиры, водители, попрошайки, проститутки; курили, переговаривались, возвращались внутрь, в тепло. Николай пересек улицу и зашагал по Второй Брестской к себе.
Он не торопился. Шел полузнакомой, ставшей чужой улицей. (Улицы умеют исчезать из реальности мгновенно, обернешься, а их нет. Улицы, деревья, дома. Электрический свет. Все.)
Фальшивые улицы, фальшивый свет, фальшивый воздух.
Он им дышал и сам становился фальшивым, кем-то другим.
Машин полно во дворе, стада спящих металлических животных с погасшими стеклянными глазами.
Возле двери в подъезд Николай увидел домофон. Он не знал, как им пользоваться, семь лет назад о домофонах не слыхали. Попытался прочитать, что там написано, на этой штуке с кнопками, но ничего не разглядел в полумраке, к тому же зрение стало подводить.
Не подъезд, а сейф, хранит невесть что, каких-то нелепых людишек, бережет их сон. Сны.
Николай стоял в оцепенении, ему почти не хотелось заходить туда, в эту дверь, потому что потом предстояло преодолеть еще одну дверь, и тоже еще не свою, общую. А вдруг там цепочка изнутри, и тогда придется звонить этим теткам, ждать, когда выползут, откроют. Он так ясно вообразил эту металлическую цепочку, что поверил в ее существование. Цепочка была несомненно.
Николай замерз стоять и отправился назад, к «Белорусской». Покемарил до утра на деревянном сиденье в зале ожидания. То ли ему привиделось в полусне, то ли и в самом деле увидел он склонившегося над ним человека. Человек с молодым лицом смотрел на Николая. Смотрел и вдруг перестал, исчез.
Утром (уже прохожие появились) Николай вернулся к дому.
Квартира была на первом этаже, впрочем, высоком. Окна комнат смотрели во двор. Так что дожидаясь, когда отворят дверь, Николай мог видеть все три окна. Его, среднее, было, конечно, грязное, страшное, семь лет не мыли, не отворяли, не раздвигали сомкнутых там внутри занавесок. Под окнами располагался газон, соседка (он позабыл ее имя) так за ним ухаживала, как будто это был ее личный райский сад. Росла на газоне рябина, росла сирень, росли цветы, то одни, то другие, в зависимости от сезона и вдохновения соседки. Росли кусты шиповника, они образовывали что-то вроде колючей ограды. Зимой белел (свежий) или серел (старый) снег, чернели ветки. Ягод на рябине в этот раз не было, то ли не уродились, то ли птицы уже все поели. Николай стоял, курил, ждал. Когда дверь в подъезд отворилась изнутри, он бросил сигарету на газон, в снег.
Пропустил выходящих из подъезда девиц и проскользнул внутрь.
Отворил квартиру (никакой цепочки не оказалось, воображение обмануло), переступил порог. В самом конце коридора виднелся свет. Из кухни. Слышался из ванной шум воды. Николай приблизился к своей комнате, вставил в замочную скважину ключ. Повернул. И шагнул в свое жилище. Нору, берлогу, убежище.

Никто не заметил его появления.
Эльвира готовила завтрак, Зина тоже находилась на кухне, пила свой забеленный молоком кофе, жевала бутерброд с сыром. Она говорила, что насыщается этим бутербродом до самого обеда, наверняка, скудного, какой еще может быть обед у рядового музейного сотрудника, прозябающего где-нибудь за шкафом в фондовом отделе. Для простого смертного фонды показались бы чем-то вроде склада. Наподобие склада улик в криминальном фильме. Улики прошлого. Прошлого не исправить, мертвых не воскресить, счастье (оно было?) не вернуть.
Ни о чем подобном Зина не думала, насыщалась, наслаждалась почти семейным уютом общей кухни. Общей жизни.
Эльвира с мальчишкой ушли, а Зина все медлила, пригревшись у батареи, позабыв о времени, которого у нее всегда имелось вдоволь. В музее, конечно, соблюдали режим рабочего дня, но соблюдали без фанатизма. Так любила выражаться (по разным поводам) зав. отделом плакатов: а ты без фанатизма. Бутерброд незаметно кончился, кофе остыл. Зина ополоснула чашку, почистила зубы, оделась и направилась на работу.
Ключи она уже приготовила, держала в руке.
Зина вдруг остановилось. Ей почудилось какое-то движение за средней дверью. Какой-то как будто шорох. И даже не шорох, а что-то совсем эфемерное. Как будто вздох. Все та же мышь? Но мышь не вздыхает.
Изумленная и даже напуганная Зина вплотную приблизилась к жутковатой, облупленной двери (они с Эльвирой не решались ее покрасить, привести в божеский вид, не решались касаться ее, и только маленький, лет четырех, Санька нарисовал фломастером точку, но никто из взрослых ее не заметил).
Зина подождала и ничего не дождалась, ни ползвука.
Она вышла из квартиры, заперла дверь и услышала звонкий мальчишеский голос: дерзишь! Голос доносился с верхнего этажа. Зина посмотрела на часы и поспешила вон из подъезда.

Иногда Саньке хотелось вернуться домой поскорее, тогда он выбирал короткий путь (Лесная улица, «Белорусская», 2-я Брестская, проулок, дворы). Но чаще всего он домой не торопился, сворачивал с Лесной в боковые улицы; чудилось, что они не стоят на месте, меняют свое (и твое) положение, свое (и твое) направление движения; предугадать невозможно, куда они выведут, к Новослободской или к Тверской.
Санька забирался в какой-нибудь автобус и ехал, пока не надоест. Такой он был бродяга (мать так говорила — бродяга), не любил сидеть долго на одном месте, тем более в замкнутом пространстве, любил жить вольно, без цели, без смысла. Но школу (пока по крайней мере) не прогуливал, на уроках успевал, с товарищами ладил, хотя и не сближался ни с кем. Ему бывало интересно узнать кого-нибудь поближе, но самому не хотелось, чтобы его кто-то узнавал поближе. Хотя никакой тайны в его маленькой жизни не было, а все-таки казалось, что тайна есть.
Оттепельный декабрьский день, серый, смутный. С утра Санька задумал бродяжить, а после уроков расхотел, потянуло домой. Он почувствовал, что дома быть необходимо, случится беда, если он не поторопится.
Бежал по Лесной. Мимо медленно проходил освещенный трамвай, в нем сидели пассажиры, за ними можно было наблюдать, как за рыбами в аквариуме, в другой раз Санька бы непременно наблюдал, тем более что трамвай встал на светофоре. Но сегодня было не до трамвая.
Санька бежал. На ходу стянул шапку со взмокшей головы и сунул в карман.
У подъезда остановился (как будто не успел и уже поздно было торопиться) и внимательно посмотрел на окна их квартиры. Ничего особенного. Окна и окна. Темные. Среднее — замызганное; занавески изнутри задвинуты. У Зины тоже занавески были задвинуты. Она их всегда так оставляла, когда уходила.
Санька перевел дух, вошел в подъезд, поднялся на площадку, помедлил, прислушиваясь и решительно отворил дверь. Он вступил в темный коридор и тут же понял, что не один в доме. Запах подсказал. Запах сигаретного дыма. Санька неслышно стянул ботинки и тихим воровским шагом прошел коридором до кухни. Двери в комнаты все были заперты. Двери и двери. Обычные, сто тысяч раз виденные. Но Саньке они все-таки показались странными.
На кухне он тоже не заметил ничего особенного. Но все привычное все же чудилось не совсем привычном, точно было сдвинуто. Не само по себе, а вместе с кухней, домом, улицей, городом и миром. Санька увидел на подоконнике блюдце с окурком. И понял, что курил сосед. Явился. Как будто с того света.
Санька не мог заставить себя жить привычной жизнью, мыть руки, ставить чайник, доставать банку с вареньем, читать «Трех мушкетеров», смотреть телик. Санька вернулся из кухни в коридор, постоял в полумраке, приблизился к средней двери. Ничего за ней не расслышал. Поднял руку и постучал. Ничего, ни звука в ответ. Санька несильно толкнул дверь, и дверь приоткрылась. В полумрак. Санька приоткрыл дверь шире и заглянул в комнату.
На кровати лежал человек, глаза его смотрели на Саньку. Глаза показались черными-черными. Санька поспешно закрыл дверь.
Ничего. Тихо.
Вернулся на кухню, взял коробок спичек. Чиркнул спичкой о шершавый борт коробка (звук показался страшно громким). Вспыхнуло маленькое пламя. Санька поставил на огонь чайник. Поставил на стол кружку. Достал чайный пакетик. Стоял и ждал, когда чайник закипит. Ничего не происходило, ничего.

Соседям Николай не досаждал; не то что в прежние времена, которых Санька не помнил. В прежние времена (мать рассказывала) Николай жил буйно, выпивал, дрался. Однажды на кухне Зина попала ему под тяжелую руку. В милицию Зина не пошла, побоялась. Она всегда говорила, что Николай — убийца, до того еще, как он убил. Впрочем, кто знает, что было до того.
Прежнего Николая не то что Зина, всякий человек опасался, прохожий он, мент или бандит, не важно. От одного взгляда прежнего Николая человеку становилось не по себе, кем бы он ни был. (Кстати, за его комнату все эти семь лет исправно платила Эльвира, так как Николай велел ей платить.)
И вот он вернулся, но уже другим. То ли постарел, то ли заболел, то ли сломался.
Ослаб Николай, вот и все. Это чувствовалось сразу, с первого взгляда. И даже раньше. По тишине, стоявшей в его комнате. Удивительно. Ведь тихо было и прежде — семь лет тишины. Но другой. Прежняя тишина была мертвая, а новая тишина была живая. И это казалось страшнее.
Поначалу соседи затаились, но постепенно осмелели. И даже когда Николай вошел на кухню (через пару недель после возвращения), Эльвира не прекратила щелкать ножницами и говорить клиентке насчет ее прекрасных, густых волос («Это все кефир, — радостно признавалась клиентка и добавляла, — и гены, конечно»).
Николай посмотрел на них черными, запавшими глазами и вернулся к себе. А зачем заходил, никто не спросил, может, воды попить.
Зина совсем уже перестала его бояться, а только жалела. Варила ему куриный бульон и звала есть. Выходил он, когда квартира пустела (Санька в школе, тетки на работе). Тогда и ел Зинин бульон. Разогревал и ел вприкуску с черным хлебом. Курил. Сигареты ему тоже Зина покупала.
Как-то раз, ближе к весне, она осмелела и сказала: «Николай, вам нужен воздух, движение». Он только посмотрел на нее, и она замолчала. Вспомнила, как на этот Новый год принесла ему кусок торта и салат. Постучала, вошла с тарелками (стопочку опрокинула, вот и расхрабрилась до последнего). Торт Николай есть не стал. Салата немного пожевал. Оливье с колбасой. Они были тогда вдвоем во всей квартире, Зина и Николай. Эльвира и Санька встречали Новый год на Таганке, у очередного Эльвириного приятеля. Санька звал его Мишей, у Миши была машина; больше ничего о нем Зина не знала и знать не хотела.

В солнечный апрельский день отменили последний урок, физкультуру, и Санька вернулся домой раньше обычного. Николай сидел на кухне с кружкой горячего чая. Он слышал, как Санька отворяет дверь, как входит, как стягивает ботинки, как шагает по коридору. Николай хотел бы убраться к себе, но так ему покойно, тепло сиделось на кухне, так лень было шевелиться. И чай в кружке горячий, и славно коротать время возле него.
Санька вошел на кухню, сказал: «Здравствуйте».
Николай молчал. Смотрел, как пар поднимается над кружкой. Санька не уходил. Его притягивал этот страшный человек. Страшный, потерявший силу, и потому несчастный.
Санька поставил себе кружку, бросил в нее пакетик и два куска сахара, залил горячей водой из чайника. Сел за стол и тоже принялся смотреть на поднимающийся пар. Поднял глаза на Николая и сказал: «У нас физру отменили, у Калины дочка заболела, часто болеет, маленькая еще. Калина — потому что Калинина».
К чему он это говорил, зачем это было слушать Николаю? Но вот сидел и слушал, не обрывал. Николая не раздражал этот мальчишеский голос, вот что удивительно. И белиберда про Калину не раздражала.
Мальчик стал пить чай, Николай не пил, сидел так.
Санька сказал: «Мать макароны сварила, я не хочу, а вы хотите? я могу разогреть, с колбасой».
Николай не отвечал.

Через несколько дней Зина и Эльвира совещались по поводу Николая. Совещались они подальше от дома, ушли в булочную и там говорили. Зина предлагала позвать одну старуху, она может помочь Николаю. Возродить его к жизни, так выразилась Зина.
— Старуха надежная, у нас в музее давно ее знают, она когда-то полы у нас мыла и вылечила секретаршу директора от мигрени наложением рук.
— Руки помыла, прежде чем накладывать? Шучу.
— Я секретарше про нашего Николая рассказывала, а Валечка (так звали секретаршу) рассказала старухе, они поддерживают отношения, старуха обещала помочь.
— Лучше не надо.
— Думаешь, не поможет?
— Боюсь, что поможет. Николаю поможет, а нам с тобой житья не станет, опять пьянки, гулянки, драки. Не знаю, как ты, а я не хочу.
Зина подумала и даже согласилась, но потом, втайне, конечно, от Эльвиры, привела в дом старуху, когда Николай был один в доме (нарочно взяла день за свой счет). Старуха входила к Николаю в комнату, смотрела в его черные глаза. Зине она объяснила, что помочь Николаю никак невозможно.
— Срок его вышел, — так сказала.
Но бутылку водки (она брала только водкой) взяла.

Умер Николай в начале холодного июня, сирень еще цвела.