Леша встречал Новый год один. Точнее, собирался встречать один. Гостей по крайней мере не звал. Елку не наряжал, с едой не заморачивался. Отварил картошки, потому что любил отварную картошку. Со сливочным маслом. Все у него было на столе, что любил. Банка красной икры, свежий серый хлеб. Бутылку водки достал из холодильника. На сладкое ничего, сладкое Леша не понимал. Отрава.
Чай заварил, черный, крепкий. Что еще надо? Сигарету. Вот она, милая.
Он закурил, включил телик. Показывали, конечно, «С легким паром».
Выкурил сигарету, выпил, поел картошки, выпил. Налил чаю, съел бутерброд с икрой. Хорошо. Налил еще стопку. Сказал Жене Лукашину: будем. И выпил.
Фильм кончился. Президент поздравил с наступающим. До Нового года оставалось несколько секунд. Леша подумал, что надо что-то загадать под звон курантов. Чтобы все были здоровы. А кто все, перечислять долго, там и без того знают. А где там? Где всё про всех знают. А если нет никакого там? Ну, значит, нет.
Куранты пробили полночь. Леша выпил. Подогрел чайник. Намазал бутерброд икрой. По телику показывали концерт, телик надоел, Леша его выключил. За окном взрывались петарды. Визжала обезумевшая собака. Вдруг все это стихло. Леша секунду наслаждался тишиной, пока не услышал писк. Совсем рядом, на кухне. Леша сидел с торца стола, у стены, так что видел всю кухню. Писк раздавался. Леша не шевелился, прислушивался.
Нет, все-таки не на кухне. Но в квартире. Близко.
Леша поднялся, стараясь не шуметь, не стучать, но совсем неслышно у Леши не получилось; и стулом двинул, и ступил громко.
Писк оборвался. Леша замер. Постоял, постоял и вновь услышал. Даже не писк, а такое вот — очень тихое — а-а-а-а-а.
Леша вышел из кухни. За окном рвались вновь петарды, все заглушали. Леша дождался паузы. Ни писка, ни а-а-а-а-а, ни звука. Что же это было?
Леша шагнул в прихожую. Тишина, тишина. За дверью, в подъезде, кто-то захохотал диким хохотом. Как будто не человек, а дьявол, но не настоящий, оперный. (Как-то раз Леша наткнулся по телику на оперу, посмотрел немного, послушал, правда, надолго его не хватило.)
Леша зажег в прихожей свет и увидел у самой двери клетку, высотой чуть выше его колена, а в клетке — небольшого росточка женщину (с Лешину развернутую ладонь, примерно такую). Ошалевший от такого видения Леша наклонился к женщине. Она загородила свое лицо (личико) ладонями (ладошками).
— Это, — сказал Леша.
И замолчал. Он бы сказал: ни ха-ха себе (так он выражался), но и на это «ни ха-ха» не решился.
Женщина в клетке опустилась на колени и зарыдала. Вполне слышно, вполне.
Леша сел на корточки, потрогал прутья клетки (металл) и негромко попросил:
— Это. Не надо. Не надо плакать.
Расслышал сквозь всхлипы:
— Я не плачу.
— Ну да. Вот. И не надо. Надо это. Поговорить.
Как ни странно, она успокоилась. По крайней мере, перестала плакать и пищать. Молчала и смотрела на него снизу вверх. Шмыгнула крохотным носиком.
— Я вот не понимаю, — сказал Леша. — Вы кто?
— Я Аня.
— Так. Ясно.
— А вы кто?
— Леша. Так меня зовут. Вы мне скажите. Вы как здесь у меня очутились? И вообще. Отчего вы такая маленькая. И в клетке.
— Я не знаю.
— Нет?
— Нет.
— Или знаю.
— Да?
— Да.
— Ну. Вы уж определитесь.
— Я попробую. Расскажу, как все было.
— Хорошо. А можно. Я вас унесу на кухню. Там теплее. И мне на корточках неудобно сидеть.
— Да, да, конечно. Только не качайте очень, а то меня тошнит.
Он перенес клетку так бережно, как мог, раз, может быть, только качнул (и услышал ее тихое «ох»).
Водрузил клетку на стол (сдвинув посуду и бутылку), опустился на свое излюбленное место — с торца. Женщину он с рассказом не торопил, сидел, смотрел на нее. В клетке, кстати, была дверца. И снаружи ее можно было открыть, всего лишь сдвинув щеколду, но Леша открывать не торопился. Мало ли. Пусть это неизвестное науке (или известное?) существо побудет пока под замком. Так оно Леше было спокойнее.
Она сказала тихо:
— Жарко.
И расстегнула пуховик.
— Да вы скидывайте его и это, садитесь прямо на него, что уж стоять.
Он бы поискал какую-нибудь коробочку, баночку, деревяшку, которую можно приспособить для ее сидения, но тогда бы пришлось отворять дверцу (чтобы просунуть эту деревяшку, баночку, коробочку), чего, как мы уже объяснили, он пока делать решительно не хотел.
Женщина сняла пуховик, свернула, положила на пол клетки, но садиться не стала. Приблизилась к частой решетке, взялась с прутья тонюсенькими трогательными пальчиками. Посмотрела на него жалобно.
Он спросил обыденно:
— Я закурю? Ничего?
— Да. Ничего. Только не в мою сторону.
— Я вбок, вбок. И форточку отворю. Да?
— Да.
— Не простынете?
— Да пуховик же. Надену, если замерзну.
Она молчала, пока он ходил отворять форточку, пока закуривал.
Наконец он устроился на свое место и стал дымить вбок и тихонько стряхивать пепел (пепельницей служило блюдце).
Аня начала свой рассказ.
— Еще вчера я была нормальным человеком. Обыкновенным. Ехала в электричке на дачу к подруге, встречать Новый год. В двадцать один час пятнадцать минут отправился поезд от Ярославского вокзала. Почти ночь (зимой вечер сразу становится ночью), чуток боязно в полупустом вагоне. Но настроение у всех предпраздничное, приподнятое, как-то это в воздухе. У меня, правда, поначалу не очень было настроение, я с мужем поругалась, ну не то чтобы поругалась, без ругани обошлись. Мы думали в ресторане Новый год встречать, столик забронировали. Вдруг ему звонят утром 31 декабря и говорят, что кто-то там у них заболел и не согласится ли он отдежурить эту ночь, и он тут же соглашается. Меня больше всего поразило, что тут же. Мог хотя бы попытаться отказаться, мог и со мной посоветоваться. Но нет. Я ни в чем его не упрекнула, ни полслова. Вообще ничего ему не стала говорить. Молчала. Он что-нибудь спросит — я молчу. Собрала ему с собой еды. Позвонила Верке, сама собралась мигом и раньше него выскочила из дома.
— А муж ваш, он кем работает?
— Врач. На скорой. Его Сережей зовут.
— Очень приятно, — глупо сказал Леша, очень уж хотел быть вежливым с несчастной малюткой.
Она нелепости его реплики не заметила. Сказала:
— Спасибо.
И продолжила:
— Ну вот, я пока ехала в электричке, отошла. Думала позвонить ему, но все-таки не стала. Сдержала себя. Мог бы и он позвонить. Или ему не до меня, мало ли там что, на дежурстве. Тем более Новый год. Врагу не пожелаешь. Но злость ушла, и слава богу, мне злой быть тяжело.
— Я тоже. Не люблю злиться. Мне жена говорит, что я мирный чеченец.
— Вы чеченец? — Она посмотрела на него удивленно. — Не похожи.
— Я русский. Жена так говорит. Присказка у нее такая.
— А кто она у вас?
— Русская.
— Я насчет занятий. В смысле, где работает.
— Дома сидит. С детьми. Они к ее матери уехали Новый год встречать, а я остался. Вот мы точно разругались, разорались, детей напугали. Очень уж моей Наташке хотелось к матери на Новый год, а мне вот совсем не хотелось, мне лучше смерть, чем к ее матери на глаза. Тем более, я только что из рейса, по дому соскучился. Я дальнобойщик. Вот так и вышло, что они уехали, а я остался. Уже не злюсь (мирный чеченец), а вот она на мои звонки не отвечает.
Она молчала, смотрела на него.
— Вы извините. Я вас прервал.
— Вы меня извините. Я тут свалилась на вашу голову.
— Да ничего, бывает. (Бывает?) Вы продолжайте, рассказывайте.
— Продолжаю. Короче, электричка. Апельсинами пахнет. Мама с мальчиком едет, очистила ему апельсин и дает по дольке. Парень сидит в красном колпаке. А на потолке кто-то умудрился звезды наклеить, из фольги. Серебряные и золотые. Я даже сфотографировала.
Она вынула из крохотной сумочки крохотный смартфон, потыкала в него крохотным пальчиком, экран осветился. Леша наклонился, чтобы рассмотреть, что там, сходил даже за лупой (от деда осталась, в медной круглой оправе, раритет).
Действительно, звезды. Правда, какие-то темные.
И вдруг экран погас.
— Разрядился! Так и знала. И не зарядишь. Последняя ниточка оборвалась.
— Да подождите, подождите, чего вы, у меня же есть телефон, я позвоню вашему мужу, помните номер?
— Не помню. Да и что вы ему скажете, что? Он в жизни не поверит в эту клетку, пока не увидит своими глазами. Я бы Верке сейчас позвонила, но тоже номер не помню.
— Стоп. Стоп. Только не плачьте. Я этого не вынесу.
Леша оторвал клочок от бумажной салфетки, просунул ей в клетку.
Она промокнула слезы. Высморкалась. Помолчала.
— Рассказывать дальше?
— Конечно.
— Ладно. Спасибо. В общем, электричка. Едем. Мы едем, а по проходу тащится старуха, откуда она взялась, я не видела. Горбатая, нос крючком, рот запал, опирается на палку. Идет, никого не трогает, и вдруг останавливается возле меня и просит: дочка, подай на пропитание. У меня наличных нет, если не считать тысячной бумажки, вот здесь, в этой сумке, во внутреннем кармане, вожу на всякий пожарный. Но не отдавать же тысячную. Я говорю: нет наличных денег, бабушка, простите. Она говорит: Бог простит. И я оказываюсь в клетке, в темноте, на полу, и только слышу громкий разговор этот про баню 31 декабря. Значит, телевизор. Значит, «С легким паром». Я даже обрадовалась. Я ведь не сразу поняла, что стала маленькой.
Она вновь заплакала, и Леша, уже не раздумывая, отворил клетку.
— Выбирайтесь, Аня. Покушать хотите? А может, выпить?
— Выпить.
— Понимаю.
Леша так хотел ей, несчастной, угодить! Вспомнил про детские игрушки, сообразил, что можно использовать и креслице, и столик. Клетку Леша убрал. На пол. Протер кухонный стол, постелил салфетку, на салфетку поставил кукольный столик, кукольное креслице. Аня уселась в креслице.
— Удобно?
— Как по мне.
Леша нашел в шкатулке с нитками наперсток, вымыл, вытер насухо, поставил на столик перед ней. Оторвал кусочек фольги (хранилась в кухонном шкафчике), обрезал края, вышла тарелка. В нее он положил несколько икринок, несколько хлебных крошек. Аня попросила плеснуть в наперсток на самое донышко, наперсток был великоват, почти как ведро нормальному человеку. Правда, небольшое ведро, чуть выше щиколотки.
Он налил себе стопку. Сказал:
— Ну, Аня. Будем.
— Будем.
Леша посмотрел, как она поднимает наперсток обеими ручками. Как отпивает. Глотает. Птичка.
Выпил. Закусывать не стал. Аня съела несколько крошек и несколько икринок. Леша сказал:
— С Новым годом.
— Да уж.
— Когда ваш Сережа с дежурства вернется?
— Утром. Часам к девяти обычно.
— Ну вот и хорошо, завтра утром я вас к нему аккуратненько доставлю, а пока будем устраиваться спать, я вам наволочку чистую сложу, будет как постель. Только вот где? На столе здесь никак нельзя, боюсь, встанете, не сообразите спросонья, пойдете и упадете со стола вниз. Поэтому я вам в клетке все-таки постелю, от греха подальше, а клетку в большой комнате поставлю, на диван, а сам в маленькой комнате лягу, там у нас детская, но кровати у девчонок нормальные, помещусь. А мы с Наташкой на диване спим, он раскладывается. А если вам надо, то я отнесу вас в ванную, и там в рукомойник пущу воду тоненькой струйкой, и вы там ополоснетесь и все сделаете, что требуется, а я смотреть не буду, отвернусь, вы меня крикните, когда всё, а вытереться я вам от полотенца отрежу полоску, Наташка меня убьет, но не до конца.
Он носил ее на своей ладони (она сидела, поджав под себя ноги) и в ванную, и в клетку (ночевать).
Просунул руку в дверцу. Аня сошла с руки и вдруг наклонилась и ткнулась губками в его палец. Он этот тычок всю ночь чувствовал. Точнее, остаток ночи, пока лежал без сна до утра, до света.
Завтракать она отказалась (он думал сварить манку), надела свой пуховик, так и ждала в пуховике, пока Леша соберется.
Он закрыл ее в клетке, клетку завернул в большой Наташкин шарф и аккуратно доставил в машину, уместил на сиденье рядом с собой, шарф размотал. Аня стояла всю дорогу у решетки, держалась за прутья. Леша вел осторожно, плавно, но ее все-таки укачало (она не жаловалась, но он видел, как побледнело ее личико).
Утром первого января ехать было хорошо, свободно.
Механический голос подсказывал:
— Через сто метров поверните направо.
Аня жила в солидном сталинском доме. Большой двор, старые деревья, кто-то уже выставил на улицу елку, ветер трепал обрывки мишуры на еще зеленых живых ветках.
С клеткой в руках (вновь обернул ее в шарф — от чужих глаз) Леша подошел к подъезду, набрал код.
— Кто? — спросил мужской голос.
Леша поднес к домофону смартфон, включил загодя сделанную запись.
— Сережа, милый, это я.
Домофон запищал, Леша отворил дверь.
Через полчаса он вернулся к машине со свернутым шарфом в руке.
Домой возвращаться не хотелось, и Леша кружил по городу, как будто оставленному людьми, брошенному. Нет, прохожие, машины встречались, но и они казались брошенными вместе с городом, как бы забытыми в нем. Денек был серый, ветреный. Леша увидел кофейню с уютно светящимися окнами, припарковался.
Девушка за стойкой посмотрела на него сонными глазами и сказала: «С новым годом». Леша выпил кофе, съел сэндвич с ветчиной. Вышел на улицу, выкурил сигарету. Сел в машину, поехал. Не домой, нет, домой не тянуло.
Прокатил по Садовому. Сходил в кино (в «Атриуме» на Курской), прогулялся по торговому центру, вернулся к машине. Город оживал, просыпался.
Леша вернулся домой вечером. У его двери стояла завернутая в чей-то потертый палантин клетка.
Леша не понимал: да как так можно взять и оставить живого человека, родного человека, близкого, на лестничной площадке у чужой двери, как? А если бы клетку схватили и унесли злые люди? Что за зверь этот Сережа? А еще врач, а еще на скорой. Ну хорошо, не смог стерпеть такого превращения, испугался, ладно, но вот так оставить, в темноте, одну, маленькую, беззащитную.
— Дождался хотя бы меня, — недоумевал Леша.
Аня же, чистая душа, оправдывала своего Сережу, прощала.
— Он опомнится, приедет за мной, примчится, вот увидите.
— Да, конечно, — соглашался Леша. Хотя и не верил в Сережино возвращение ни секунды.
Так и зажили они вместе, Леша и маленькая Аня. Смотрели телик, разговаривали о всякой всячине, ходили на балкон дышать воздухом. Леша приобрел через интернет изумительный фарфоровый сервиз для кукол: крохотные чашечки, блюдечки и чайничек, снаружи розовые, а внутри белые (три тысячи не пожалел). Также купил маленькую кукольную одежду: изящное черное платье, джинсы, в точности как настоящие (и карманы, и строчка). Блузку. Свитер. Прелесть.
— Ну что вы, зачем, — говорила Аня.
Но ясно было, что ей приятно.
Шестого января вернулась Наташка с девчонками. Поначалу Леша клетку спрятал в кладовку, а потом, когда уже поели, наговорились, расслабились, сказал, что у него сюрприз, и вынес клетку.
Девчонки страшно хотели Аню взять в руки, поиграть с ней, но Леша запретил, клетку водрузил на шкаф, на самый верх.
— Вы, девчонки, не обижайтесь, но я вам головы оторву, если вы за ней туда полезете. Потому что живой человек, не игрушка, вот почему.
И Наташка его поддержала, вот счастье.
— Оставьте бедняжку в покое, — так и сказала.
Девчонки покрутились, покрутились вокруг шкафа и отправились в свою комнату спать.
Леша, прежде чем улечься, сто раз подходил к шкафу, спрашивал Аню, удобно ли ей, не надо ли чего. В конце концов Аня сделал вид, что уже спит, в игрушечной кровати, на игрушечной простыне, под игрушечным одеялом (все приобретено Лешей через интернет, наилучшего качества, кроватка деревянная, белье — чистый хлопок, да не абы какой, египетский). В темноте и в тишине Аня и в самом деле уснула. Разбудило ее близкое теплое дыхание. Аня открыла глаза. На нее смотрели громадные Наташкины глаза.
— Будешь кричать, — прошептала Наташка, — прибью.
Сняла клетку со шкафа.
Три часа ночи. Дом спал.
Наташка вынесла клетку из дома, прошла пару остановок до круглосуточного супермаркета и оставила на крыльце. Дверцу отворила настежь.
— Я бы могла тебя разорвать. Да руки неохота марать. Пусть тебя кошка съест. Или мальчишка какой-нибудь с тобой нехорошее сделает. Пусть. И пусть я после этого в ад пропаду. Наплевать.
Леша сладко проспал до утра, очнулся от запаха только что испеченных оладий, улыбнулся, открыл глаза.
Он приблизился к шкафу, чтобы сказать малютке: доброе утро.
Клетки не было.
Аня надеялась пробраться в сияющий светом теплый магазин, подступала к раздвижным дверям, но двери ее не замечали, не отворялись. Аня думала дождаться посетителя и пронестись внутрь вслед за ним. Вдруг черно-серая громадная птица (ворона) подхватила Аню и понесла. Выше, выше. Дальше, дальше. Город сиял из темноты огнями.
Вдруг ворона разжала клюв, и Аня полетела вниз.
Аня кричала, но кто ее слышал?
Леша метался по округе, спрашивал прохожих, они смотрели на него изумленно, некоторые испуганно шарахались в сторону. Целый день, до темноты, не чувствуя холода, голода, жажды, собственного тела, бегал Леша по городу. Вместе с темнотой накрыло его отчаяние, и Леша побрел тихо, по-стариковски, не зная куда, не зная зачем. Вдруг старуха остановила его:
— Сынок. Подай бабушке на пропитание.
Старуха была горбатая, нос крючком, рот запал, опиралась на палку.
— Сынок.
— Да. Сейчас.
Он трясущимися руками расстегнул куртку, вынул бумажник, из него пятисотенную и карточку. Сказал:
— Зарплатная, там сто пятьдесят. Тысяч. Я блокировать не буду, не думайте.
— А пин-код?
— Да, да, конечно, я напишу, у вас нет ручки и бумажки?
— Я так запомню.
Ворона спикировала вслед за Аней, нагнала, схватила и доставила обратно на крыльцо, поставила бережно, вежливо.
Едва Анины ноги коснулись крыльца, она превратилась в нормального роста женщину. Долго смотрела на свои руки, на свое отражение в стекле витрины, на прохожих. Увидела Лешу. И Леша увидел ее. (Что-то тут не то со временем и с пространством, но в сказке вечно что-нибудь не то со временем и с пространством.)
Они зашли в супермаркет, выпили кофе. Чувствовали себя друг с другом неловко.
Аня сказала:
— Мне пора. Куплю домой что-нибудь. Молоко. Сережа любит молоко.
Леша смотрел ей вслед и жалел, что его малютки, его крохи, больше нет на свете.