Если кто-то вдруг начал знакомство с писателем не с него самого, а почему-то с предисловия, скажу лишь: прочитайте хотя бы один рассказ и, я надеюсь, вы почувствуете особую интонацию, строгость, скромность и странность этой литературы.

Обрести интонацию — самое трудное для автора. Многим кажется, что интонация может быть найдена в стиле, в эксперименте, в формальном поиске, но парадокс в том, что там, где литература достигает блеска, чистоты выразительности, она неизбежно теряет что-то очень важное. Возможно, связь с опытом повседневного существования, на который читатель откликается моментально, невзирая на литературный прием, жанр и даже интригующее повествование. Сам мир, мир вещей, окружающих нас постоянно, растворяясь в опыте письма, получает именно в этом опыте свою интонацию.

Для меня несомненно, что Лена Долгопят, рассказывая свои истории, невероятные и порой фантастические, имеет дело, прежде всего, с этой трудной материей, доступной очень немногим писателям — с литературной интонацией. А точнее, с интонацией, преодолевающей саму литературу. Некоторые ее рассказы похожи на истории, которые не состоялись только потому, что не нашли для себя писателя, не нашли для себя в мире взгляда, способного их заметить. Но это не просто поэтические зарисовки или эпизоды из жизни. Скорее, поэтизм здесь сведен к минимуму, слова почти приближены к материальности предметов, к опыту повседневности, но в тот момент, когда мы погружаемся в эту атмосферу человеческого существования, в ней открывается что-то странное, нежизненное и нечеловеческое, что-то, что мы привыкли встречать только в литературе или в кино. Стиль почти нейтрален, сдержан, предметы узнаваемы даже в своих эпитетах настолько, что кажется, они не нуждаются в дополнительных описаниях, подобно вещам, которые знаешь наизусть, которыми пользуешься каждый день. Но именно в таком виде способ письма Лены Долгопят создает эффект касания жизни и, как следствие, дополнительный эффект странности и фантастичности рассказываемой истории, поскольку в обыденности ника- ких историй нет. Или они все — несостоявшиеся.

У такого способа письма в русской литературе не так много адептов. Но они есть. Можно вспомнить пьесы Чехова. Именно пьесы, где диалоги стирают признаки литературности, а быт взрывается гротеском. И еще, пожалуй, надо упомянуть Леонида Добычина, великого мастера литературной невыразительности, сумевшего, как никто другой, описать провинциальное удушье и обыденность.

Обыденность уныла. Она непривлекательна, тосклива, ничтожна. Кто этого не знает? Потому-то она и обыденность.

Но одновременно обыденность абсурдна. И чтобы увидеть это, требуется литературная интонация. Сама литература не справляется с обыденностью. Она не знает, что такое этот вечерний чай на кухне под тусклым светом лампочки, готовой перегореть уже не первый день, чай, который низачем не нужен, кроме того, чтобы скоротать время. Имеет ли он вкус? Никто не знает. Литература — тем более. Он не нужен нам, сколько бы мы ни сравнивали разные сорта, купленные в одном и том же магазине захолустного города Эн. Он не нужен литературе, как и сам это город, как и все невероятные истории, готовые в нем произойти.

Лена Долгопят настаивает на «чае», хотя это всегда — приостановка действия. Ее героям зачем-то необходимо в какой-то момент спросить: «Не хотите ли чаю? Или кофе?» Ее герои, эти миги, коли, Дмитрии Васильевичи, Ольги Петровны и все прочие со столь же анонимными именами из проскальзывающей мимо жизни, — все они должны пить именно такой, бесконечный и безвкусный чай, пусть даже без сахара, «чтобы не заглушить аромат».

Лена Долгопят ненавязчиво настаивает на литературе. Только в литературе чай, кофе, газеты, электрички, автобусы, вокзалы, провинциальные города и безымянные люди получают какую-то невероятную возможность иметь смысл, участвовать в чем-то большем, чем только обыденность. Так мы, будучи засняты фото- или кинокамерой, остаемся где-то во времени не собственной жизни, и наше существование оказывается документом, удостоверяющим, помимо никому не известного лица, еще и то, что мы когда-то жили и уже наверняка умерли.

Обыденность источает из себя абсурд. Это подмечает фотография, фиксирующая всегда что-то лишнее, то, что мы не заметили даже тогда, когда смотрели в глазок аппарата. Литературе это сделать гораздо труднее. Она слишком искусна. Она всегда выше чая и подозрительна к натуральности фотографии.

В рассказах Лены Долгопят герои постоянно общаются с документами, письмами, дневниковыми записями, справками и особенно часто — с фотографиями. Все это — свидетельства забытого, несостоявшегося, неактуального, но при этом того, что сохраняет в себе, вместе с забвением, тайну, нереализовавшуюся историю, фантастическую историю. Достаточно лишь приглядеться к документу, к фотографии, прикоснуться к ним в опыте, дать им возможность заговорить, уловить их интонации, и тогда, только тогда и вскрывается вся абсурдность невидимой повседневности...

Абсурд принимает формы детектива, криминального расследования, фантастической истории. Лена Долгопят любит эти жанры, играет с ними. Но что они сами по себе без той интонации, в которой рождены? Без чая и фотографий. Без них мы никогда не поймем, что все эти развлекательные жанровые формы — всего лишь вытесненный ужас, вместе с которым изо дня в день тянется наша жизнь.